— Доченька, смотри! — крикнул отец и принялся отчебучивать, задирая ноги, кивая рылом противогаза и виляя задом. Подскочил ко мне, схватил, поволок по комнате отплясывать дурацкое танго.
— Я хочу в туалет, — сказала я, трясясь неуемной какой-то тряской.
— Это от страха, ничего, — сказал он и крепко прижал меня к груди. — Дети, быстренько отвернулись, мама сядет на ведро.
Тут опять завыла сирена, но по-другому — ровным утробным воем.
— Отбой! — сказал сын.
По радио объявили, что можно снять противогазы и выйти из герметизированных помещений.
В большой комнате надрывался телефон. Борис содрал с двери клейкую ленту, я выскочила и бросилась к аппарату.
— Семейство Розенталь? — вежливо осведомились на иврите.
— Нет, — задыхаясь, ответила я. — Вы опять ошиблись номером.
* * *— Да-да-да! Ну конечно! Противогаз, герметизированная комната, клейкая лента… Господи, какая же вы прелесть! Я умилен, умилен… Дайте ручку…
— Ну а вы-то сами, Яша, — заметила Рита из своей кабинки, — вы, конечно, гуляли под ракетным обстрелом, подставив лицо прохладному ветру?
— Конечно, гулял, — невозмутимо отозвался Христианский.
— Я и собаку взял, и детей — с условием, чтобы тепло оделись.
Перебивая друг друга, стали обсуждать прошедшую ночь — Катька жаловалась, что «этот идиот Шнеерсон» нарочно герметизировал кухню, чтобы жрать во время воздушных атак, — строили предположения о ходе войны: в утренних новостях передавали невероятные какие-то сводки потерь иракского диктатора. Американцы победоносно бомбили…
— Ерунда, — заметил Христианский лениво, — американцы никогда не были хорошими вояками.
Вот увидите, скоро выяснится, что все эти сводки — фикция.
— Что — фикция?! Что — фикция?! — наскакивала на него Катька. — Разбомбленные танки — фикция?!
— Конечно, — щурясь, отвечал Яша, — в конце концов выяснится, что и танки ненастоящие, и война ненастоящая, и вообще — американцы оставят эту рожу у власти, так, надают по заднице для острастки, ну, водопровод разбомбят, который он починит в три месяца…
В моей кабинке за моим компьютером сидел молодой человек в свитере такого люминесцентно-зеленого цвета, что на лицо и руки его падал мощный цветовой рефлекс.
Среди культурных слоев населения города Фастова такой цвет называется «сотчный». Бледно-зелеными казались его прыщавая физиономия, усы щеткой, бесхозно валяющийся на краю уха чуб.
— Здравствуйте, — сказала я.
Он не ответил и даже не повернул головы, продолжая тыкать зеленым пальцем в клавиатуру компьютера.
