Его кожаная кепка лежала на соседнем стуле, и ветер свободно ошкуривал и полировал небольшую опрятную лысину в довольно густой еще седине, этим неуловимо работая на образ мастерового.
— Ваш красный плащ, — проговорил Яков Моисеевич, складывая газету, — ваш мятежный красный плащ напоминает мне времена харбинской молодости. В таком плаще щеголяла когда-то одна юная особа, к которой все мы были неравнодушны. Она рисовала, пела, сочиняла стихи… Я не решился без вас заказывать штрудл Анны.
— Так закажите сейчас же, — сказала я.
— Только на сей раз позвольте мне заплатить.
— Боже упаси! — спокойно возразил он."
"После вчерашнего дождя черные космы плакучих сосен свисали еще безнадежней. Солнце уже покидало сад, взбегая по тусклому серебру стволов все выше, к макушкам деревьев. С каждой минутой между стволами уплотнялся пепел сумерек, и скоро должны были затеплиться фонари в парке и на террасе.
— Что, Яков Моисеевич, не понравились мы ЦЕНТРУ? — спросила я напрямик.
Он помолчал, внимательно распределяя вилочкой облако взбитых сливок по коричневой корочке штрудла.
— Видите ли, откровенно, — мягко начал он, — все, что вы говорили по поводу устарелости «Бюллетеня», звучит и справедливо, и убедительно. Да, скорее всего, самым разумным было бы перейти на современный метод его издания… Но… понимаете, во всем этом новом процессе ни я, ни Морис, как ни пытались, абсолютно не в состоянии представить Алика.
— Что-что?!
— Понимаете, все перемены ни в коем случае не должны задеть Алика.
— А кто это? — спросила я, несколько оторопевшая от китайских новостей.
— Ну… как же! Вам его представили…
Я вспомнила бабское бледное лицо, стриженую макушку школьника, мягкие ручки, суетливым и тоже каким-то женским движением натягивающие на живот вязаный жилет… Мне захотелось плюнуть и уйти.
— А при чем тут Алик? — грубо спросила я.
— Так он — метранпаж. Собственно, Алик и клеит «Бюллетень». Это прямая его обязанность.
— Алика — на пенсию. С почетом, — с вкрадчивой злостью проговорила я.
— Он и так получает пенсию, — сдержанно и грустно заметил Яков Моисеевич. — По инвалидности.
Мы оба замолчали. Убейте меня, я не понимала — что хотят от нас с Витей эти чокнутые старики, именующие себя ЦЕНТРОМ. И уже догадывалась, чем завершится очередной наш мираж в пустыне. Стоило поберечь время, раскланяться и заняться своими делами, тем более что на этот вечер я наметила решение двух застарелых проблем.
