На столе, застеленном дешевой клеенкой, вытертой на сгибах, стояла вазочка с вафлями.
— Чувствуйте себя свободно… Буквально минут через пять-десять явится Морис.
— А разве не на три у нас было договорено? — отдуваясь, спросил Витя, как будто скандал в полиции произошел не с ним, а с кем-то совершенно другим, незнакомым, не нашего круга человеком.
Я грозно молча выкатила на него глаза, и он заткнулся. А Яков Моисеевич — ему отчего-то было не по себе, я это чувствовала, — сказал:
— Да, видите ли, возникли определенные обстоятельства… Впрочем, сейчас я пришлю Алика, он похлопочет о чае и… буквально минут через пять…
Когда он вышел, я сказала:
— Если ты сейчас же…
— Ладно, ладно!.
.
— …то я поворачиваюсь и…
— А что я такого сказал?!
— …если, конечно, ты хочешь получить этот заказ…
— Но учти, меньше чем на семь тысяч я не…
— …а не сесть в долговую тюрьму на веки вечные!
Тут в кухоньку боком протиснулся одутловатый человек лет пятидесяти, стриженный под школьника, с лицом пожилой российской домработницы.
Он улыбался. Подал и мне и Вите теплую ладонь горочкой:
— Алик… Алик…
— Виктор Гуревич, — сказал Витя сухо. Грязный полосатый шарф болтался на его небритой шее, как плохо освежеванная шкура зебры. — Генеральный директор «Джерузалем паблишинг корпорейшн».
Алик засмущался, одернул вязаную душегрейку на животе и стал услужливо и неповоротливо заваривать для нас чай.
Когда мы остались одни, Витя шумно отхлебнул из чашки и сказал:
— Такие, как этот, женятся, чтобы увидеть голую женщину.
— Кстати, вы очень похожи, — отозвалась я. — Только он поопрятней.
Морис Эдуардович Лурье оказался сухопарым и неприятно энергичным стариком, из тех, кто в любой ситуации любое дело берет в свои распорядительные руки. О том, что он явился наконец, мы узнали по деятельному вихрю, пронесшемуся по всему этажу, который занимала резиденция китайцев: захлопали двери, по коридорам протопали несколько пар ног, промелькнули мимо кухни две какие-то дамы, и донеслась издали сумятица голосов.
Нас пригласили в библиотеку — большую сумрачную комнату, заставленную темного дерева книжными шкафами. За стеклами тускло поблескивали полустертыми золотыми буквами высокие тома дореволюционных изданий. Эту допотопную обстановочку игриво оживляли два бумажных желто-синих китайских фонаря, очевидно подаренных членами какой-нибудь китайской делегации на очередном торжественном приеме.
