Мы вытянем вас из стоячего болота умирающих воспоминаний, мы повернем вас к миру и заставим, чтобы мир обратил на вас пристальный взор! Литература, политика, полемические статьи…
— Боюсь, что ЦЕНТР не воспримет этой идеи, — проговорил он озабоченно. Провалиться мне на месте, он так и называл эту тель-авивскую престарелую компашку: ЦЕНТР!
Я ласково спросила:
— А похерить ЦЕНТР?
— Не удастся, — вздохнул он. — Средства сосредоточены в руках Мориса Лурье, нашего председателя. Он человек с принципами.
— Эх, Яков Моисеевич, — сказала я, — генетическая предопределенность, робость роковая… Ваш отец, богач, владелец предприятий, угольных копей и парохода, бежал, все бросив, испугавшись судьбы. А мой дед, голодранец и хулиган, остался в России и сражался — не важно, с каким успехом — за счастье русского народа…
— …что не отменяет того неоспоримого факта, — задумчиво заметил он, — что оба мы с вами сидим сейчас, в пять тысяч семьсот пятьдесят восьмом году от сотворения мира, в городе Иерушалаиме, где и положено нам с вами сидеть…
— …что не отменяет того неоспоримого факта, что все-таки вы нанимаете меня, а не наоборот, — сказала я.
— Та же генетическая предопределенность, только иной поворот сюжета, м-м?
Он подозвал официанта, и на мое порывистое движение достать из сумки кошелек, успокаивающе поднял ладонь. Затем встал, надел висевшую на спинке стула куртку, основательно приладил на голове кожаную кепочку и сразу из разряда дореволюционных русских интеллигентов перешел в разряд еврейских мастеровых.
Я подумала, что в процессе нашей долгой беседы он становился все ближе к народу, и улыбнулась этой странной мысли. Во всяком случае, кепочка делала его проще, много проще.
— А вот этот ваш… вы сказали… Витя? — спросил он, и в голосе его угадывалась тревога.
— Я его подготовлю! — торопливо заверила я, не вдаваясь в подробности, что сие значит. — На переговоры мы приедем вдвоем.
Как я поняла, офис вашей организации находится в Тель-Авиве?
— Да, — сказал он. — И поверьте, мне тоже придется их подготовить.
* * *Так началась эта идиотская эпопея, которая, собственно, ничем и не закончилась, но в то время мы с Витей смотрели в будущее с наивной надеждой детей, не подозревающих о том, что жизнь конечна в любом ее проявлении."
"Особенно Витя: он обладал неистощимым энтузиазмом придурка.
