Не помню, сколько времени они куражились в номере: переворачивали мебель, били бутылки и, судя по ритмичному топоту, даже танцевали…
Потом снизу раздался разъяренный причитающий голос тети Маши, и спустя еще минут пять послышались мужские голоса: очевидно, приехал наряд милиции."
"Слыша, как мое спасение поднимается по лестнице и приближается по коридору, я вдруг ощутила свои ноги, странным образом умещающиеся на двух кирпичиках. Мне показалось: еще мгновение — и тонкая жилочка в груди, как стальной трос до этой минуты державшая все тело, лопнет сейчас с тихим звоном, как струна на гитаре, и я ватно свалюсь в черную темень.
— Вот они, гады черножопые!! — закричала Маша. — Где девушка?! Снасильничали?! Убили?!!
Участники конференции, судя по всему, не сопротивлялись милиции. Слышно было только пыхтение и страстное бормотание одного из них:
— Нет — убили! Убили — нет! Мадемуазель, суким, убьежал…
— Господи, в окошко сиганула?! — ахнула надо мной Маша.
Я сказала шелестящим голосом, стараясь не шевелиться:
— Теть Маша… Я здесь… Снимите меня, пожалуйста…
Дальше все происходило быстро и слаженно.
Маша с двумя узбекскими юношами — вероятно, дружинниками — снесли во двор и расстелили подо мной три матраса, на которые я благополучно свалилась окоченевшим кулем.
— Детка, ты что ж такая мокрая! — воскликнула Маша. — Ссали на тебя, что ли?!
До сих пор не перестаю изумляться сообразительности этой простой женщины.
Она повела меня в единственную душевую и минут тридцать сосредоточенно и усердно намыливала с головы до ног мое почти бесчувственное тело.
— Страху-то натерпелась, — приговаривала она. — Это ж какой ужас, а?! Когда русский наш насильничать берется — так это еще туда-сюда, а каково представить черную-то рожу над собой?
Она выдала мне чистый халат, на кармашке которого было красиво вышито «Главный администратор гостиницы „Кадыргач“ Софронова М. Н.», и, видимо чувствуя себя все-таки виноватой в событиях этой ночи, проговорила:
— А внучке моей полегчало. Кризис был, температура спала.
— Слава богу, — сказала я. И заплакала.
На втором этаже по открытым номерам, с повисшими кое-где на одной петле дверьми, бродил внутренний сквознячок. В номере, где жил Стасик, на спинке стула сушилась выстиранная им накануне белая маечка.
В моем номере тетя Маша убрала уже осколки битых бутылок, расставила по местам перевернутую мебель. Дверь в номере оказалась целой, только замок выломан. Я притворила ее и села на стул.
Шел четвертый час.
