Она вертела рисунок в руках, разглядывая его с разных сторон. Звезды не складывались в какой-либо определенный образ. Ноктюрнианцы делили все созвездия на свои и чужие. У своих были названия – такие как Фарен или Гьюрхай – а остальные были Безымянными, потому что ноктюрнианцы считали, что не имеют права давать им имена. Эмити это всегда было непонятно: если вы не знаете, что означает какая-то кучка звезд, то разве можно считать ее созвездием? Откуда вы знаете, что это созвездие, если оно принадлежит другому народу, с которым вы никогда не разговаривали об этом? Но ноктюрнианцы откуда-то знали.
– Зачем ты его начертил? – спросила она.
– Потому что это созвездие – твое.
Он взял у нее листок и повернул его правильной стороной. У созвездий нет верха и низа, но в нижнем углу чертежа было написано ЭМИТИ.
– Я нашел его несколько лет назад. Еще до того, как явился Страж. Конечно, на самом деле оно называется по-другому. К сожалению, не могу сказать тебе его настоящее имя. Но я подумал… один раз можно сделать исключение.
Она снова посмотрела на рисунок.
– То есть… ты нашел мое имя в созвездии?
Ноктюрнианцам было легко сделать такое – они получали имена в честь звезд. Но она оказалась связана с одним из Безымянных… Означало ли это, что она происходила из тех, которому принадлежало это созвездие? Может быть, ей удастся обнаружить свои корни, если она узнает его значение?
Он нашел ее в созвездии.
У Эмити перехватило дыхание. Она обхватила Фарена за шею. Он обнял ее, запустил руку в волосы и прижался губами к шее.
– Я вернусь, – прошептала она. – Я вернусь, обещаю."
"Глава 43
Я гуляю с Дэйви каждый день. Сижу на скамейках в парке и слушаю пение птиц. Хожу смотреть, как тренируются братья в игре в соккер. Помогаю родителям по дому, потому что, как выясняется, мамина йога, совмещенная со складыванием одежды, действительно расслабляет. Особенно в сочетании с новым лекарством от тревоги.
Мой доктор называет это лето летом открытий, и первое, что я обнаружила, – мне нравится проводить время вне дома.
В парках, в лесах, у озер, за городом у кукурузных полей. Уоллис берет меня туда, где его папа играл в футбол, – это большое открытое поле посреди ничего, окруженное деревьями. Поблизости нет дорог или магистралей и нет линий электропередач. Тишина здесь такая, что кажется неестественной. Я мгновенно влюбляюсь в это место.
Прошло два месяца, и я думаю об Уэллхаусском повороте ну, может, раз в два дня.
