, таких, как он, у меня никогда не было… И, наверно, не будет…
Поезд стал тормозить, остановился на каком-то полустанке. Одинокий фонарь высветил лицо Полуянова: сонное, расслабленное, совсем не высокомерное… “Он хороший, – затопила Надю теплая волна. – Только все строит из себя неизвестно чего… Ну и пусть выпендривается. Мне не жалко!""
На душе стало удивительно легко. Она вытащила из-под спины подушку, откинулась на мягкой полке и немедленно провалилась в сон.
…Под утро Наде приснился Родион. Пес тыкался носом в руку, просился гулять.
“Уйди, зануда!” – пробормотала Надя. Оттолкнула нахальную морду и проснулась. Растерянно заморгала, не понимая, где она и что происходит. Но пронзительно свистнул локомотив, и Надя немедленно вспомнила: она – с Димой! В поезде! На пути в Питер! А Родион, бедняга, остался в Москве. Как там ему живется – у Сашки, Диминого друга?"
"Надя взглянула на часы – половина седьмого. Спала она всего ничего. Может, еще подремать? Нет, лучше не надо. Вдруг она разоспится, а Дима проснется раньше и увидит, какая она со сна бледная и лохматая.
Не включая света, Надя пошуршала в сумке, выудила косметичку. Бесшумно выскользнула из купе.
В СВ она ехала первый раз и подивилась, что туалет открыт и очереди никакой. А вот зеркало до такого блеска проводники натерли зря. Слишком правдивое отражение. И вмятинка от подушки на щеке видна, и бледность, и синяки под глазами… Придется померзнуть: от холодной воды проступает здоровый, яркий румянец. Надя умывалась долго – аж зубы от холода застучали.
Потом причесалась. Сделала было хвостик. Передумала. Когда волосы гладкие, из нее какой-то бобик получается: только пухлявые щечки и видны. Лучше волосы распустить. Она сдернула резинку, слегка начесала волосы, распушила челку. Теперь – чуть-чуть туши и бесцветного блеска для губ… Вот, вроде то, что надо. Без вызова, но и без библиотечной бледности. Она еще раз осмотрела результат – разглядывала себя придирчиво, долго. Хорошо ехать в СВ! Никто не торопит, в туалетную дверь не стучит.
Интересно, сколько Дима проводнице заплатил? Хорошо бы отдать ему свою половину – только, интересно, как? В кошельке у нее осталось пятьсот рублей, на все про все. Кто, спрашивается, мешал в собес сходить, получить пособие? Ведь похоронный агент говорил, что от государства ей полагается помощь: две тысячи рублей, кажется…
Ну вот, зачем она опять об этом подумала?! Надя почувствовала, что на свежеумытых глазах проступают слезы. Мама, мамуля… Она всхлипнула.
