Надя с облегчением плюхнулась на сиденье и чуть не расплакалась – от света, от безопасности, от таких милых и шумных попутчиков… Она немедленно купила у проходящей по вагонам торговки четыре сладкие булки и литр сока – после сегодняшней прогулки о диетах можно забыть, по крайней мере, на пару дней. Двенадцать километров быстрым шагом – это сколько ж калорий сгорело?!"
"Электричка тронулась. Прощай, мимолетно увиденный райцентр Балакиреве. Не хотелось бы Наде сюда возвращаться… Скорей домой, в Москву.
., к Диме… К Диме? Надя сама смутилась от своих мыслей. Она безжалостно вытеснила из памяти Димино красивое и озабоченное лицо. Покончила с булками и соком. И нетерпеливо открыла тетрадку с интригующим названием “Мой двадцатый век”.
Но едва поезд тронулся, машинист принялся экономить на свете. В вагонах стояла такая тусклость, что дневники Евгении Станиславовны пришлось отложить – зрение дороже. Надя смотрела в темное, заляпанное окошко.
Стекло поливало дождем, качались на ветру неприветливые, почти без листьев, деревья. Холодная, вечерняя, темная электричка, кажется, настраивала: думать и думать о маме, о том, что ее больше нет… Но Надя изо всех сил гнала от себя мрачные мысли – и с удивлением поняла, что сейчас, после опасной прогулки в село Рюмине, ей это почти удается. Боль, разрывавшая мозг в последние дни, отошла, притупилась. “Думать о другом. Развлекать себя. Забивать голову!” – приказывала себе Надя.
Она считала столбы, наблюдала за пассажирами, рассматривала товар, что носили по вагонам многочисленные коробейники. Вспоминала противную соседку Полуяновых. Ломала голову над тем, кто ее нанял. А вот цитаты из Тургенева – любимое некогда развлечение! – больше не вспоминала. Не к месту сейчас Иван Сергеевич. И не ко времени.
К Ярославскому вокзалу Надя накопила более трех тысяч столбов, отсидела на неудобном сиденье попу и зачем-то купила у коробейников две гелиевые ручки, четыре “вечные” пальчиковые батарейки, а также моток особо прочного скотча.
Наконец она вышла на платформу. Время – начало двенадцатого. Что ей теперь, спрашивается, делать? Позвонить Диме? Нет, поздно. Она никогда и никому не звонила после одиннадцати вечера – неприлично. Надя побрела к метро – привычно пропуская мимо ушей комментарии бесцеремонных кавказцев насчет ее “сисек”.
