Местные обитатели бегут прочь, под крутым углом уходя от дороги, подставляя спины под выстрелы."
"Инга на этот раз не стреляет, предпочтя перезарядить винтовку. Однако все три наши машины изрыгают частый автоматный и пистолетный огонь, люди противника один за другим падают, трясутся в агонии и быстро затихают. Из их тел хлещет ярко-красная кровь отчетливо заметная на сером и желтом фоне местных песков. От крови песок темнеет, становится багровым на какое-то время, становясь похожим на оставленные нами позади пески и полностью оправдывая свое название Кызылкум….
Я перестаю замечать новые засады — их попросту больше нет, враг морально повержен, он бежит куда глаза глядят и падает под ливнем пуль чтобы больше не подняться. Но я лишь мрачнею, ибо вспоминаю ту невиданную щедрость переменчивой удачи улыбающейся нам уже вторые сутки подряд. Хоть бы она и дальше улыбалась именно нам, а не тем, кто против нас. Но разве так бывает? Ведь и они тоже люди, ведь и они хотят жить…. Но хоть бы….
— Там! — кричу я, указывая пальцем в сторону от преодолеваемого нами пути.
Прямо по бездорожью, по песку, на нас медленно надвигается облако густой пыли, скрывающее нечто гневно ревущее двигателем, идущее наперерез, так, чтобы успеть нас перехватить.
Машина… это понятно. Но что за машина?
Выстрел! Такой же, как и наши по звуку, вот только направленный не от нас, а к нам!
Выстрел!
В автобусе начинает тонко кричать один из бессадулинских, из окон начинается ожесточенная пальба, направленная только в одну сторону — где за укрытием из туго набитых песком мешков залег хорошо вооруженный враг, владеющий столь же смертоносным оружием, как и мы.
Пули вязнут в их защите. А вот у них получается лучше — автобус дребезжит от частых попаданий, добавляется ору.
Косой Ильяса стоя на коленях, стреляет сразу из двух пистолетов, его руки ходят ходуном от отдачи, думаю, не меньше трети пуль ушло в небо под крутым углом, ушло в никуда. Но ощерившийся зло Ильяс продолжает орать и стрелять до тех пор, пока не кончаются патроны в обоймах.
О черт… — один из людей Татарина сидевших на крыше машины получает ранение в грудь, отшатывается назад, с воплем снова наклоняется вперед, но при этом не убирает пальца со спускового крючка, ствол оружия наклоняется вниз. И автомат злобно кашляет смертью, выплевывая ее вниз, прямо в крышу автобуса, с пренебрежительной легкостью пробивая ее насквозь и часто-часто вбивая пули во взвывших от боли и ужаса людей, находившихся в салоне.
