Все их состояние заключалось в яхте, а та покоилась сейчас на илистом морском дне. У них нет ничего.
Из ее глаз текли непослушные слезы. Она знала, что Натан терпеть не может, когда она плачет, и если бы не соседки по палате, он обязательно наорал бы на нее. Но в присутствии чужих ему приходилось держать себя в руках.
– Ты страдаешь от последствий серьезного нервного потрясения, – терпеливо повторил он фразу, услышанную когда-то от врача. – К тому же тебе поздно поставили диагноз и поэтому запоздали с лечением.
Я прекрасно понимаю, что сейчас у тебя тяжело на душе и ты представляешь всю нашу жизнь в черном свете. Но тебе скоро станет лучше, поверь мне.
– Но куда же нам идти? – выдохнула она еле слышно.
– Какое-то время мы можем пожить у Квентинов.
– Какое-то… Но ведь не вечно!
– Не вечно, конечно же, нет.
В его голосе звучало нетерпение. Натан начал выходить из себя. Он больше не хотел говорить на эту тему.
– Что-нибудь придумаем. Найдем выход.
– И какой же выход? Например?"
"Натан поднялся со стула.
Говорить с ней он больше не будет. Самое ужасное, что муж в любой момент мог встать и уйти. И оставить ее здесь одну, совершенно беспомощную.
– Натан, разве ты не можешь посидеть еще чуть-чуть? Он похлопал ее по руке, и этот жест был совсем не ласковым.
– Солнце, я на машине Вирджинии Квентин. Мне надо вернуть ее обратно.
– Ну, пожалуйста! Две минуты!
– Кроме того, я припарковался в запрещенном месте. Надо торопиться, иначе мне вкатят штраф, а на это… – Он вновь улыбнулся молодецкой обаятельной улыбкой.
О, Натан прекрасно знал, что женщины просто тают от его улыбки! – …а на это у меня просто нет денег! – весело развел он руками.
Ливия не нашла здесь ничего смешного. Если в другое время она и попыталась бы улыбнуться в ответ, лишь бы не отставать от Натана, то сейчас она не могла притворяться, поскольку была больна и чувствовала себя слишком слабой.
– Завтра придешь? – спросила она.
– Конечно. А ты давай, поспи немного. Хорошо? Ты должна беречь свои нервы, а для этого сон – первое дело.
«И кроме того – любовь», – подумала она, провожая мужа глазами. По ее щекам текли безудержные слезы, а больничные бабы смотрели на нее, словно на диковину.
Она отвернулась и уставилась в потолок.
«У нас нет больше дома, – раскаленным молотом стучало у нее в голове. – Нет больше дома, нетбольшедома, нетбольшедома…»
4
Больше всего на свете Дженни хотелось плакать. Так бы упала на кровать и рыдала бы весь день напролет.
