– Об отправке денег знали двенадцать человек.
Эвальд присвистнул."
"– Это не так много, как кажется на первый взгляд. Восемь из них отпали сразу. Остались трое. Старший экономист Виктор Киндлус, секретарша начальника отдела Марта Мете и инкассатор Майт Магнус.
– Почему вы отобрали именно этих людей?
– Из восьми оставшихся нарком и два его зама, два товарища из Москвы и трое людей, которых я знал лично по работе в подполье.
– Весомо. А что же те трое?
– Киндлус оформлял бумаги и получал деньги; у него их принимали сотрудники, ехавшие в уезд.
Секретарша Марта Мете печатала приказы о командировке и документы. Инкассатор Магнус должен был ехать на этой машине.
– Любопытно. Почему же он остался?
– Магнус спортсмен, играет в баскет за сборную города. Остался по просьбе спортобщества – в тот день был отборочный матч перед первой спартакиадой республики.
– Послушайте, Рудди, вы все время называете цифру двенадцать, а пока я вижу лишь одиннадцать фигурантов по делу.
– Двенадцать.
– Куккер усмехнулся. – Я не ошибся. Именно двенадцать. О поездке знал человек из спортобщества.
– Кто?
– Тренер.
– Откуда вы знаете?
– Он позвонил замнаркому и просил освободить Магнуса от поездки в уезд.
– Кто тренер?
– Пауль Калле.
– Что известно о нем?
– Профессионал. Я его знаю. Человек, всю свою жизнь любивший свои мышцы. Да… Я понимаю, что вы хотите спросить, капитан. При немцах он тренировал гимназическую команду.
Как сложно все, подумал Эвальд. В армии все просто, а здесь оккупация, практически неизвестность.
Политики, ставшие бандитами, спортсмены-профессионалы вне политики. Каша.
– Ну, что же делать будем?
– Подождите. Я знаю Калле. Он действительно вне политики. В сорок втором году он долго объяснял мне, что спорт и искусство стоят вне общественной жизни…
– Искусство ради искусства и спорт ради спорта?
– Немножко не так. У него теория более стройная. Спорт делает человека физически красивым, а искусство красит душу, создает особый внутренний мир, уберечь который от внешних посягательств помогает сила.
– Чушь какая-то. Симбиоз Ницше и раннего Вольтера.
– Что вы сказали, капитан?
– Ничего, это я пытаюсь обосновать его философскую платформу.
– Я слабо в этом разбираюсь, капитан, но Калле, насколько я знаю, вел себя всегда одинаково.
– То-то и оно, Рудди, то-то и оно. – Эвальд встал, потянулся. – Надо заменить диван, чертовы пружины скоро сломают мне ребра.
