Меня, полуголую, замотали в какой-то плед, а Харитонову кое-как забинтовали голову.
Нас привезли в какой-то дом на окраине поселения.
В доме меня напоили чаем и выдали огромную мужскую теплую пижаму. Но это лучше, чем ничего.
А сейчас Харитонов внимательно наблюдает за тем, как меня осматривает врач.
— Все хорошо с девочкой, Константин Романович. — делает заключение доктор. — Я могу ей успокоительного вколоть, чтобы заснула.
— Да, Богданыч, будь добр, вколи!
— Нет… — вякаю я. — Не надо…
Но Харитонов так зыркнет на меня, что я сразу замолкаю.
Иголка жалит мою кожу. Не больно. У врача легкая рука.
— А теперь давай под одеяло, и спи! — приказывает Харитонов.
Спать я пока не могу, хотя под теплое тяжелое одеяло залезаю с превеликим удовольствием.
В комнате горит яркая люстра. Украдкой гляжу на то, как муж снимает с себя лохмотья окровавленной некогда белоснежной рубашки.
Его раскаченный торс в крови и в ранах. Он садится спиной ко мне, и я едва ли не вскрикиваю. Спина пострадала больше всего.
Неудивительно, ведь он прикрывал меня ею. И основной удар пришелся именно на спину.
— Матерь Божья… — бормочет врач, присвистывая. — Константин Романович, все еще хуже, чем я думал.
— Жить хоть буду? — хмыкает Харитонов.
— Будете! — уверенно отвечает Богданыч. — Раны рваные. Надо достать осколки и подлатать кое-где.
— Латай! — милостиво разрешает Харитонов.
Я просто поражаюсь спокойной выдержке этого мужчины. Я прекрасно вижу, что творится с его спиной. Насколько она ранена и изрешечена.
Я представляю себе, как это больно. Но Харитонов разговаривает так, будто это для него обычное дело, и он нисколько не испугался покушения.
— Давайте я вам обезбол вколю. — лезет в чемоданчик доктор.
— Так латай! — останавливает его Харитонов.
— Вы… уверены? — поправляет оправу очков доктор. — Тут работы на несколько часов.
— Да лепи уже, док! — приказывает Харитонов. — А я свою выдержку потренирую.
Муж сидит ко мне спиной. Я вижу, как врач начинает осторожно вытаскивать осколки из его ран.
Я вижу, как Харитонов лишь изредка морщится, да, как белеют костяшки пальцев на его кулаках.
Ну надо же, какой удивительный мужчина! Так мужественно переносит такую боль.
Не знаю в какой момент, но я засыпаю. Наверно успокоительное, вколотое мне ранее начинает действовать.
— Всё готово, Константин Романович. — слышу я сквозь дрёму. — Теперь нога. А она у вас сломана!
— … серьезно? А я думаю, чего она так плохо гнётся!
— Гипс надо, Константин Романович.
