* * *Отель был – ну, ничего. Она носом не покрутила, и слава богу. А уж ему-то… Квадратная комнатка с темными кафельными полами, тумбочка, столик с креслом, балкончик с сушилкой – все маленькое, почти крохотное. Все, кроме кровати. Двуспальное ложе зазывно раскинуло веселенькие цветные простыни."
"Приняли душ и побежали на пляж. Вечернее море уже посерело, но было таким теплым и нежным, что они, влетев в него с разбега, застыли, замерли, закрыли глаза.
– Девять дней, – прошептала Анна. – Девять дней такого счастья!
И вправду, все эти долгие и мгновенные девять дней оказались одним сплошным счастьем.
Безостановочным, непрерывным, плавно-тягучим, приторно-острым.
Они почти не разговаривали, обсуждали только насущное. Например, где сегодня поужинать. Какое вино заказать или, может быть, бренди?
Ночью, когда он выходил на балкон, покурить и послушать море, она просыпалась и выходила к нему. Подходила сзади, клала голову ему на спину и замирала. И он замирал.
Было так прекрасно и так страшно.
Ведь что, по сути, любовь? Глубокий и темный страх. За своих близких и любимых. За детей, за родителей, за возлюбленных. Страх потери, страх болезней, страх, что просто все на земле не вечно.
Засыпали они, когда тяжелое малиновое солнце неспешно выползало из-за горизонта, словно на работу.
Долго пили кофе на веранде ресторанчика, и белые легкие занавески плавно качал теплый и ласковый ветер.
Он был хорошим пловцом – давным-давно, в молодости. Сейчас вдруг расхрабрился, словно юнец, и стал заплывать далеко, куда добирались только самые отчаянные пловцы.
Она стояла в воде, приставив ко лбу ладонь козырьком, встревоженно махала рукой и очень обижалась, когда он возвращался.
Соседи по пляжу с интересом их разглядывали. Ясное дело: старый кобель и молодая девица. Всем все понятно. Тетки, разумеется, осуждали, нервно разглядывали свои лишние складки и косились на оживленных мужей. Мужчины поглядывали на них с интересом, а на него – с завистью (ну, или ему так казалось).
Они устраивались за перевернутой лодкой и становились почти невидимы. И невидимы становились их поцелуи и объятия. Да и неловко! Действительно, старый пень – и туда же все. Он смущался, а она… Ей все было по барабану! И никаких чужих «мнений» – на все наплевать.
Хорошо плевать в двадцать восемь! В двадцать восемь он тоже плевал. Куда сложнее – когда большая часть жизни позади.
А однажды вышло совсем смешно.
