И отказываться от этого он и не собирается. Ни от «любимого», ни от «дурака». Потому что все любимые определенно дураки.
Всей правды ей знать не надо. Никому не надо знать всей правды.
А уж ей – тем более.
* * *Улетали через пять дней. Попов объявил, что без интервью она «может идти сразу торговать у метро сосисками или сразу на пенсию», потому что все дороги для нее будут закрыты, уж он постарается. Она пообещала сдать материал. Выхода не было. Неуверенно сообщила Городецкому, мол, за три дня все состряпаем, опыт есть.
И ему было деваться некуда. Кивнул: валяй, как вы там умеете, не в бровь, а в глаз. Побольше бульварщины, чтобы всем стало интересно.
– Только имей в виду, – грозно добавил он, – буду врать. На правду почти не надейся.
Она согласилась, куда деваться. Поворчала:
– Какие все мужики гады и сволочи! Где равноправие, где справедливость… И ты, Городецкий, туда же! Что говорить про Попова? Да ладно, наплевать! Сдам что будет, мне-то совсем все равно. И вообще, надоели!
Анна включила диктофон, маленькую серебристую машинку памяти, вранья и доказательств.
Он отвечал на вопросы. Про семью, родителей, «школьные годы чудесные». Первую любовь, девочку Лиду с толстыми косами в голубых атласных бантах. Про выбор профессии. Почему стал режиссером? Да потому, что хотелось быть знаменитым! Ходить в замшевом пиджаке с кожаными заплатками на локтях, в эластичной водолазке и в настоящих джинсах. Курить сигару, сидеть в кабаке Дома кино. Пить крепкий несладкий кофе с ликером.
Ездить за границу. Иметь разных друзей – от генералов КГБ до директоров гастрономов."
"– А главное, чтобы бабы любили! Понимаешь, зачем все это? – усмехнулся он. – Если так подумать, для чего мужику деньги? Тряпки, машина, кооператив? Французский одеколон, американские сигареты? Икра в холодильнике и копченая колбаса? А слава? Признание, поклонники, заграница, связи, возможности? Вот именно, чтобы бабы…
– А творческий процесс? Придумать, пробить, снять, и чтобы все видели! Что-то сказать народу, ну или попытаться сказать? – тихо спросила Анна.
Городецкий лишь отмахнулся:
– Все это вторично! Ты уж мне поверь! Или я плохо объясняю? Ну, по крайней мере, начистоту. Да и потом, я ведь не великий режиссер. Я – бытописатель, человек, пытавшийся сказать правду о своем поколении и о любви. Только об этом. Я не снимал эпические драмы, военные действия, катастрофы. Я говорил о людях на их языке. Ну, по крайней мере, пытался… Так? – устало спросил он.
