Пара-тройка сыроежек и два переросших подберезовика – разве же это грибы? Сел на опушке и стал смотреть вдаль. Бесконечное поле и темный лес были прекрасны. И тишина стояла такая, что звенело в ушах.
Он лег на сухую траву и, закинув руки за голову, закрыл глаза. Убежать получилось. Почти. От Москвы – душной, пропеченной, суетливой, шумной – сумел. От себя – вряд ли. Никогда и никому не удавалось от себя убежать. И все же смена обстановки – совсем не плохая идея. Зачем он сбежал? Чтобы не видеть ее. Не объяснять и не выяснять.
Чтобы набраться сил, которых почти не осталось. Сколько он здесь выдержит? Сколько можно злоупотреблять гостеприимством незнакомых людей? Пару дней, не больше! А потом – обратно. В свою конуру, к своей бессоннице, к телефону…
Есть надежда, что она обидится. Всерьез. И пошлет его ко всем чертям. Выходит, за этим и сбежал? Может, хватит врать самому себе? Да нет, все правильно. Хорош, хватит. Отправляйся снова в постылую колею. Пусть мерзко, никчемно, зато нестрашно и привычно. Тяжеловаты в его возрасте такие потрясения.
Покой, кефир и сладкая булочка перед сном. Придите в себя, Илья Максимович! Вы, батенька, свое отпили, отъели и – отлюбили.
Он не заметил, как заснул. А когда проснулся, на часах было почти три. Он быстро зашагал к дому. Опаздывать не хотелось: зачем хозяйке лишние хлопоты?
Во дворе стоял «газик» хозяина. На столе – щи и картошка с мясом. Домашний квас странного белого цвета, острый, шипучий и кислый. В жару – самое то.
За обедом смущенно молчали. Под конец Городецкий все-таки осторожно спросил:
– Может, помочь? Толку от меня, конечно, мало, но все же…
Хозяева растерянно переглянулись.
Виктор пожал плечами, а Наталья Ивановна тихо предложила:
– Может, баню протопите? Ну, к вечеру? Сможете?
Он растерялся:
– Попробую. Может, справлюсь.
– Наталья подмогнет, – кивнул хозяин. – Вернусь, и попаримся. С веничком. Покажу вам всю правду, что такое деревенская баня."
"После обеда пошел с хозяйкой в огород. Стыдно было снова заваливаться в постель.
Она дергала морковь, а он складывал ее в ящики.
– Потом переберем – и в мешки. А уж их – в погреб. До весны хватит, а то и до лета.
Поясницу ломило так, что он, извинившись, медленно пошел к дому, скрючившись, как столетний дед. Вот тебе и воздух, лес и природа! А кроме этого – тяжелый, утомительный, ежедневный крестьянский труд. Цена глубокого сна, сладкой моркови, рассыпчатой картошки и клубничного варенья. «Всему есть цена, – подумал он. – И счастью тоже».
