Толпа заволновалась, Нил уловил обрывки фраз на восточном диалекте бенгали:
— Харамзадатаке гола-типа майра дибо наки? Мужика удавить собираются, что ли?
— Та нойто ки? Декчис ни, бокачодата кемни кайпа утхтасе… А чего ж еще? Вишь, как хмыря колотит…
Соседями оказались два ласкара из Кхулны, старшина и матрос. Обрадованный встречей с земляком, старшина облапил Нила и поднес бутылку к его губам:
— Накось, глотни, вреда не будет…
Нил попробовал отказаться, но этим только усилил натиск. Самогон, чем-то сдобренный для пущего воздействия, ожег гортань, проскользнув к желудку.
Нил высунул обожженный язык и, охлаждая рот, замахал рукой, чем очень развеселил ласкаров. Старшина вновь подсунул ему бутылку. Теперь Нил почти не сопротивлялся, спиртное уже ударило в голову, одарив теплом и дружелюбием. Хорошие ребята, эти ласкары, какой у них забавный деревенский выговор и как приятно поговорить на бенгали! Нил обхватил своих новых друзей за плечи, и вот так, покачиваясь, они наблюдали за подготовкой к экзекуции.
Выпивка сделала ласкаров болтливыми, и они поведали, что служат на корабле Ост-Индской компании «Оруэлл», сейчас стоявшем в Вампоа. В пути их здорово потрепало штормом, и вот при первой возможности они рванули в Кантон, чтоб поскорее забыть о передрягах.
Сквозь гул толпы пробивались голоса их английских сослуживцев:
— …гляньте-ка на этого хрыча…
— …неужто хотят его распять…
— …экое, мать их, кощунство…
Приговоренный стал еще беспокойнее, хотя, накрепко привязанный к стулу, мог только вертеть головой.
Длинные волосы, не заплетенные в косицу, но собранные в хвост, хлестали его по лицу и липли к обслюнявленному рту.
По приказу командира, солдат открыл ящик и достал из него трубку.
— …бляха-муха! Что за хрень?
— …дурью попотчуют, чтоб мне лопнуть…
— Опием? Так ему ж за то и прописан пеньковый галстук…
Увидев трубку, узник весь напрягся, взмокшее лицо его перекосилось. Толпа смолкла, когда узнику вставили мундштук в рот, и он жадно, с шумом затянулся.
Прикрыв глаза, человек замер, потом выдохнул дым и вновь присосался к трубке.
И тут зловещую тишину прорезал негодующий возглас:
— От имени американцев я выражаю протест!
К мандарину под тентом приблизились три джентльмена в сюртуках и шляпах. Слова их потонули в вознесшемся гуле толпы, но и так было ясно, что разговор, к вящей радости матросов, идет на повышенных тонах.
