Если бы твой папа был живой, я бы дала ему совет: Лазарь, возьми длинную палку, и пусть твой сын посмотрит затылком в небо.
— У папы была длинная палка, — засмеялся Ефим, — она достает меня до сих пор.
— А, — схватился за голову Дегтярь, — человек так понимает жизнь и притворяется, как будто ничего не видит!
— Овсеич, — сказала мадам Малая, — ты прав: он видит все в десять раз лучше, чем мы с тобой. Подождем до завтра.
Пришел доктор Ланда, вслед за ним — Лапидис. Иона Овсеич разрешил Гранику идти и напоследок добавил, что с завтрашнего дня его жизнь должна перекрутиться на сто восемьдесят градусов.
Лапидис, которого никто не просил вмешиваться, объяснил: чтобы на сто восемьдесят градусов, надо повернуться задом к самому себе. И засмеялся.
— Для чего я вас вызвал? — обратился Иона Овсеич к Ланде и Лапидису. — Я вызвал вас для того, чтобы выяснить насчет агитпункта. По всей стране, от края и до края, широко развернулась избирательная кампания, а вас не видно и не слышно.
— Где не видно и где не слышно? — перебил Лапидис. — У нас на заводе Марти мне уже давно дали нагрузку.
— Допустим, — сказал Иона Овсеич, — но это там, на заводе, а здесь?
— Нелепая софистика! — замахал руками Лапидис. — Там или здесь, какая разница — СССР у нас один!
— СССР один, — подтвердил Иона Овсеич, — это правильно, но люди разные, и во дворе уже говорят со всех сторон, что Лапидиса и Ланды на агитпункте не найдешь днем с огнем.
Лапидис опять замахал руками: какое ему дело до всех этих болтунов и сплетников!
— Лапидис, — тихо произнес Иона Овсеич, — почему у тебя всегда что-нибудь не так? Мы с тобой много лет соседи, ты работаешь и я работаю, у тебя жена и у меня жена, у тебя есть сын, у меня было двое, это уже другой план, но почему так трудно с тобой договориться? Если бы я один, ты мог бы сказать: у Дегтяря паршивый характер.
Но ты со всеми хочешь сделать по-своему и навязать свою линию — линию Лапидиса.
— Послушай, Овсеич, — Лапидис даже побледнел от злости, — я тебе не Ефим Граник, и ты брось эти разговорчики. У меня хватает серого вещества, я тебе еще одолжу, а эти разговорчики брось!
— Товарищ Лапидис, — засмеялся доктор Ланда, — ей-богу, вы, как петух. Каждый из нас немножко психолог, но не все говорят вслух, открыто, а Иона Овсеич говорит открыто, в глаза. Я не хочу юлить: да, на агитпункте мы бываем редко.
— Вы! — вскочил Лапидис.
