Выпустили! Ох, е! Он едва не расплакался и тут увидел торчащий из-под ложа кусок черной шерсти. Свалился на пузо, сунул руку, нашарил мягкое. Сердце учащенно забилось. Ванька вытащил мертвого кота, легкого, словно былинку. Окоченевшие лапки торчали колом, мутные глаза выкатились, шерстка на шее слиплась в засохшей крови. От упитанного Васьки остались кожа да кости. Нашелся котейка.
Мать прибиралась в хлеву.
– Марья где?
– Напугал, окаянный, – вскинулась мать. – Ты где был? Ушли они.
– Кто?
– Марьюшка с Аннушкой.
На реку… Ванька, постой!
Мать кричала, прохожие шарахались в стороны, от ворот свистели и гикали. Перед глазами плыло, расходились и лопались цветные круги. Ванька знал, куда бежать. К трем кривым ивам, макающим ветки в омут, где со дна бьют ледяные ключи. Их любимое место…
Ванька запыхался, упал, несколько шагов одолел на четвереньках, поднялся шатаясь, как пьяный. Старые ивы встретили угрожающим шепотом. Птицы не пели, солнце померкло. Ванька заорал дико, заблажил, увидав у воды крохотное тельце в лазоревом сарафане.
Аннушка лежала на берегу, и ивы пытались прикрыть ребенка тонкими, гибкими кронами. В остекленевших, полных удивления глазах отражались плывущие облака, из разорванной шеи толчками шла алая кровь. Ножки взбили песок, руки намертво вцепились в траву.
Ванька рухнул на колени и захрипел. Слез не было – выкипели.
В зарослях зашуршало, он резко повернулся. Из-за деревьев вышла Марьюшка, застенчиво улыбнулась. Милая и родная. Впечатление портили багровые подтеки на губах и груди.
Ваньку трясло.
– Ты… ты… ты зачем? – он поднялся, раскачиваясь.
– Любимый, – Марьюшкин голос очаровывал, – я не виновата… Я ради любви… Ванечка.
Ванька окоченел, позволяя обнять себя. Они опустились в песок. Марьюшка жалась щенком, виновато заглядывала в глаза.
– Уедем, ты и я, нам не нужен никто, Ванечка, – шептала она, пачкая его кровью сестры. – Злые они, не поймут, а у нас любовь…
– Оно так, – отвечал Ванька чуть слышно, баюкая любимую на руках. Хотелось лечь и уже не вставать.
– Уедем далеко-далеко, – Марьюшкины глаза горели безумным огнем. Она украдкой облизнула липкие пальцы.
– Оно так, – повторил Ванька.
– Люби… – Марьюшка хоркнула, скосив глаза на нож, торчащий ниже левой груди. Ванькины слезы капали ей на лицо. Он бил снова и снова, чувствуя теплые струйки, выплескивающиеся на живот, и сосущую пустоту. Клинок легко входил в мягкую плоть. Марья обмякла, руки разжались.
– Ванюша…
Ванька надрывно, по-волчьи, завыл.
