Солнце садилось, затихало село, мычали коровы, щелкал кнут пастуха. В доме слышался неразборчивый голос отца и тяжелые, постепенно затихающие шаги. В дверь тихонечко поскреблись.
– Вань, а Вань.
– Ну чего, пострела?
В горенку просочилась Аннушка. Васька маячил за порогом, внутрь не пошел.
– На вота, – сестренка подала ледяную глиняную крынку и кусок чего-то теплого, обернутого чистой тряпицей. – Поисть принесла. Батюшка дюже злой, вас кормить запретил, а я в чулан прокралась и стащила.
– Мамка дала?
– Ага, – рассмеялась Аннушка и широко зевнула.
– Ну, я побегу.
– Беги, – Ванька проводил сестру взглядом. В двери мелькнул черный хвост.
Только тут Ванька понял, насколько оголодал. В тряпице оказался пирог с грибами, в крынке – жирное молоко. Накинулся жадно и торопливо, отфыркиваясь и ухая. Марьюшка ела вяло, пощипала пирог, едва пригубив молоко.
– Не ндравится мамкина стряпня? – обиделся Ванька.
– Что ты, Ванечка, Бог с тобой! – всполошилась Марьюшка. – Не хочется, кусок в горло не лезет. Мне много не надо, сытая я.
Ты кушай, вон какой большой у меня. И сильный.
– Я такой! – напыжился Ванька, подобрал крошки на ладонь, закинул в рот, допил молоко, вытер белые усы.
Марьюшка смотрела сквозь слезы, улыбнулась невесело и тихо сказала:
– Ты прогони меня, Ванечка, беда одна от меня. А тебе жить надо.
Словно ножом Ваньку пырнули, поник он, понурился, навалился грудью на стол, захрипел:
– Дура ты, Марья, дура как есть! Я за тебя… я за тебя! Эх! Дура!
– Ты ругай меня, Ванечка, ругай, – Марья бросилась на шею, придушила жарким объятием.
Теплая, родная, милая. – Люблю я тебя, больше жизни люблю! Век благодарна…
– Ну буде, буде, – опешил Ванька, отстранил невесту и встал.
– Куда ты? – испугалась Марьюшка.
– Спать. Ты тут, а я на сеновал.
– Не бросай меня, родненький, не хочу я одна.
– Люди чего подумают? – Ваньке пуще всего хотелось остаться.
– Теперь не все ли равно?
– Не все! – отрезал Ванька. – По-хорошему у нас будет, Марья, по-божески. Спи. Завтрева свидимся.
"
"Марьюшка словно еще меньше стала, сжалась в комок. Ванька поцеловал ее в лоб, закрыл дверь, постоял, переводя дух, и вышел из притихшей избы. Стемнело, на небе народились первые звезды, ветерок дул прохладный и ласковый, как Марьюшкино дыхание. Он забрался на сеновал, расстелил одеяло и лег, рассматривая узор на досках и осиные гнезда под потолком. День выдался тяжелый и длинный. Упырь Рух Бучила и подземные ужасы казались теперь далеким, забывчивым сном.
