Неужто волки овец разорвали?! Да быть того не может, откуда тут зверь лесной? Давным-давно перебили тварей, каждый год сам с мужиками на охоту ходит, чтобы отвадить зубастых от деревни, так что же это?!
Заторопился Иван, вглядывается в снежную завируху, а крови только больше становится, будто трупы овец все разом кровоточить начали, как иконы чудные, которые из княжества в часовенку привезли. Разгневали они Студенца, ох, разгневали. Не место новому Богу в этих краях, тут всё еще старые духи правят, родовые, природные, древние, как сама земля.
Он прищурился, увидел странное, смахнул снежную пыль с лица, еще раз пригляделся – нет, точно! Лежит на земле пятно серое, а над ним огромный черный коршун склонился, важно головой вертит.
Заорав, Иван поднял палку, которую из дома захватить успел, бросился на коршуна, а тот возьми и поднимись на две ноги! Плащ развевается, глазищи блестят, а сам бледный как смерть!
Струсил Иван, попятился, запутался в ногах да так и сел в снег. А тварь неведомая наступала – медленно, не торопилась, зараза.
По морде видно было, что мысленно уже освежевала тощее тело Ивана и сожрала, как и всех его овец!
– Чур! Чур! – заорал Иван, отползая прочь. – Чур меня! Чур!
От страха он ничего не видел, только глазищи горящие, встать не мог – скользили ноги, не слушались, колдовство, точно колдовство черное! А тварь все ближе подбиралась, не сбежать от нее, еще пара шагов – и всё, останется он тут лежать, рядом с…
Спиной Иван наткнулся на что-то теплое, опустил взгляд, а там кровь! Реки крови, как он прежде-то не заметил?!
Повернулся, а прямо за ним овца мертвая, глаза выпучены, будто от страха подохла, все пузо разворочено, кишки на снегу лежат, а вокруг красным-красно!
Испугался Иван, заорал было снова, но ощутимый пинок его в себя привел.
Он дернулся, зашипев от боли, схватился за ногу и уставился на смурную девицу, которая и приложила его носком сапога.
– Беги, дура! – завопил Иван. – Там такое… Такое идет!
Только вот девица бежать не торопилась, смотрела на него сверху вниз, черный плащ за спиной хлопал.
У пояса меч висел, а в руках она топорик держала – лезвие поблескивало задорно, видно было, что наточено знатно.
Иван уж с семьей попрощался – коли тварь бледная до него не доберется, то разбойница точно глотку перережет. Но время шло, а она не нападала."
"– Овцы чьи? – Голос у нее был низкий, спокойный, от него мурашки по спине побежали.
– М-мои! – просипел Иван.
– Вставай, мужик, разбираться будем.
