Я знаю, ты любишь… А я пойду, прилягу, пожалуй.
– Вам плохо, Клара Георгиевна?
– Нет, нет… Просто слабость в ногах еще есть… Полежу немного и совсем буду здорова. Ты ешь, ешь, не слушай меня…
Голос у тещи был не ахти, дрожал немного. И оттого снова совестно стало – они с Алисой дрыхнут все утро, а она, бедная, по кухне суетится. Нехорошо. Неправильно это. Не должно быть так, по крайней мере! В конце концов, у него жена есть, которая вполне может поднять с постели свою красивую задницу и завтрак приготовить! Да что это такое, в самом деле, а?"
"Такая накрыла вдруг злость – сам себе удивился.
Потому и удивился, что не положено ему было в этом доме быть злым. А положено быть любящим покладистым мужем и добрым затем. Славным зятем, как давеча его назвала Клара Георгиевна. Заботливым.
Придя в спальню, резко отодвинул раздвижную дверцу шкафа, и она взвизгнула испуганно под его руками.
Сорвал с плечиков синий свитер, принялся его натягивать на себя. Алиса проснулась, пробурчала недовольно:
– Можно как-то потише, а? Не видишь, я сплю…
– Нет, нельзя потише! – проговорил сердито и громко. – Нельзя, нельзя!
Алиса села на кровати, потерла глаза, глянула на него с удивленным возмущением. Фиалковые глаза ее были прекрасны – даже спросонья.
Он отвел взгляд, чтобы не утонуть в них по привычке.
– Нельзя так, Алиса! Нельзя! Пожалей мать, в конце концов! Пусть она отдохнет! Сама обед приготовь, накорми ее! Рубашки мои постирай…
– Я? Рубашки? Ты что? У меня же маникюр… Я только вчера его сделала…
Голос у нее был хоть и недовольный, но слегка растерянный. Понятно, врасплох застал.
– Так стиральная машина сама все сделает, целым твой маникюр останется!
– Вот сам и постирай, если так!
– А тебе что, трудно? Ты чем-то важным занята?
– Ты меня сейчас упрекаешь, что ли? Не поняла…
И в этом «не поняла» уже был слышен вызов.
Даже не вызов, а явная угроза. На пустом месте, между прочим. Угроза ради угрозы. И потому он сказал спокойно и сдержанно:
– Нет. Не упрекаю. Просто пытаюсь до тебя достучаться.
