И вот теперь уж, если в доме есть кто с оружием, палить они уже не станут – могут запросто и этого бирюка срезать, я ж специально так держусь, чтобы им от окошек прикрываться…
– Здравствуйте, – говорю, – хозяин.
– Здравствуйте, пан военный, коли не шутите, – отвечает он вроде бы вежливо, но с явно присутствующей насмешечкой.
Вообще, что-то не заметно в нем ни страха, ни тем более униженности. С чувством собственного достоинства куркулек. А ведь пожил на свете достаточно и должен понимать: в нынешней неразберихе, когда власть и порядок нужно искать за сто верст с фонарями, жизнь его копейки не стоит…
«Интересно, – думаю я, – ты и перед польскими жандармами так же нос задирал или все же картузик снимал? Ну, да некогда о таких высоких материях…»
– Немцы поблизости есть? – спрашиваю.
Посмотрел он на меня опять-таки не без подковырочки и спокойно говорит:
– Пока что не было. Но вскорости, я так полагаю, появятся. Очень уж они быстро катят…
По-русски он довольно чисто балакает, хотя словечки местные и вставляет.
По моим первым впечатлениям, это все же не лях, а белорус – что, впрочем, может нашего положения и не облегчить…
Он с этаким невинным, как у малого дитятки, видом спрашивает:
– Пан военный ищет немцев?
– Пан военный, – говорю я так же спокойно, чтобы не думал, пень хуторской, будто меня так легко вывести из равновесия, – в первую очередь ищет, что бы поесть. Проголодались, знаете ли.
– Еда денег стоит, – говорит этот куркуль.
– Особенно в такие хлопотные времена. Хотя если так себе подумать и рассудить… Нынче за еду и денег брать не стоит: поди угадай, какие деньги завтра будут иметь хождение и чьи, а чьи обернутся бумагой…
Вижу краешком глаза, Фомичев начинает закипать. Но я ему взглядом приказал не рыпаться. И говорю:
– Так ведь и на промен ничего не имеем, пан хозяин… Придется уж вам благодетелем побыть. Благо нас не рота и даже не взвод, а всего, как видите, трое. Быть не может, чтобы на таком богатом подворье лишнего куска не нашлось…
– А завтра взвод придет, – говорит он этак задумчиво, словно сам с собой разговаривает.
– А там и рота. А то и немцы. И останутся четыре голые стены…
Я не завожусь. Стою и даже улыбаюсь ему благожелательно, будто неведомо какую мудрость слушаю. Спросил только:
– Давно в этих местах обитаете?
– Да уж годочков полсотни.
Я, вовсе уж лыбясь, говорю:
– Ну, тогда многое должны помнить…
Вот именно.
