Вернее, это Лев Моисеевич изумился открыто, а командира только по глазам и видно было, как обычно, держал невозмутимость, он это умел во всех жизненных ситуациях.
– Ничего не понимаю, – говорит Лев Моисеевич. – Выглядит все так, словно ранам недели две, и заживали они чисто, с медицинским уходом…
– Вот то-то и оно, – говорит командир. – Чистенькие, как праздничная рубаха. А уходил ты, Кастусь, вчера целехоньким, будто привередливая девка. Ладно бы пораненец, но тут не то…
К слову, вы ведь не знаете, что такое «пораненец»? Когда немцы засылали к партизанам или подпольщикам агентов, частенько их предварительно подранивали, из пистолета или винтовки, чтобы была не пустяковая царапина, но все же довольно легкая рана.
Верно рассудили, что так им будет больше доверия: приходит человек, бежавший из-под конвоя, а то и расстрела, и рана – вот она, наглядная. Далеко не сразу у нас про эту хитрость узнали…
Действительно, ничего общего с «пораненцем». Я и сам прекрасно понимаю, что дело страннейшее: уходил вчера без единой царапины, а сегодня пришел сразу с двумя ранами, и обе словно бы полумесячной давности.
Никто не слыхивал про такие чудеса, и я сам тоже.
Командир уперся в меня глазами-шильями и говорит:
– Отродясь о таком не слыхивал, но, думается мне, не может это случиться просто так. Что-то должно было быть. Не архангел же с неба слетел и крылом погладил? Я неверующий… Рассказывай, Кастусь, что было.
Я говорю:
– Не поверите.
Он приказывает со своей обычной непреклонностью:
– Рассказывай, главное. А там посмотрим.
Я рассказал все, как было. Он задумался. Командир у нас был до войны председателем колхоза, семь классов образования, но по-мужицки умный и хитрый. И людьми распоряжаться умел. Не зря командиром стал хорошим. У нас было трое офицеров-окруженцев, два капитана и подполковник, но они даже и не пытались – как порой случалось в других отрядах – претендовать на руководство оттого, что они кадровые командиры.
Как-то так командир себя сразу с ними поставил, что им и в голову не пришло. Недюжинный был человек в смысле ума и житейской сообразительности, хотя новому человеку и казался простачком: и рост не богатырский, и лицо крестьянское…
Выслушавши меня, он опять задумался. Потом говорит:
– Кастусь, я бы тебе не верил… будь у меня чем заместить твою историйку. Но сколько ни ломаю голову, ничего взамен придумать не могу.
