Можешь остаться, но только без балластов. Подумай, – кажется, моя душа всё же сгорела дотла. Только что.
– Разумеется, нет, – горестно мотаю головой. – Ты мне такой не нужен.
Моё дыхание дрожит на его щеке. Мне до смерти хочется, чтобы он возразил. Хоть что-то. Что угодно. Попробовал объяснить, уговорить, настоять на своём, сказать, что это какая-то ошибка, да что угодно, но… нет. Нет здесь ошибки.
И я для него никто.
Никем и останусь. Просто призрачным воспоминанием, которое растворится в суёте его сверхнасыщенного графика.
Он даже имя моё скоро забудет.
И догонять он меня никогда не станет, потому что Константин Шахов намного выше всего этого. Всякие мелочи, осложняющие жизнь, тоже его не волнуют. Не это ли самые обличительные, обесценивающие и унизительные слова для женщины?
Он говорит, что на чужое мнение ему наплевать. Но всё как раз наоборот. Каждый шаг его, каждый вздох рассчитан на то, что скажут или подумают другие. Кто я такая, чтобы требовать его изменить своё отношение к жизни?
Правильно.
Никто.
– Скажи мне, Костя. Ночью… На яхте… Ты действительно считал звёзды в одиночестве или у тебя было что-то с той блондинкой?"
"В жёстком шелесте его губ я услышала очередной приговор. В твёрдом взгляде я увидела ответ ещё раньше, чем мужчина равнодушно произнёс:
– Было.
Я всё ещё касаюсь своим носом кончика его. И всё ещё могу коснуться его своими губами… Вот только в этом уже нет никакого смысла.
Прикрываю глаза всего на две секунды, надеясь, что этого времени мне хватит смыть горький привкус во рту. Но я ошиблась. Его не смыть ничем. Слышать правдивый ответ сейчас намного больнее, чем осознавать эту самую правду с самого начала. И всё же, не удержавшись, скольжу по его рту своим языком, всего на мгновение, но вкус такой же горький.
Отрываюсь от любимых губ, зная, что никогда не смогу надышаться, никогда больше не смогу насладиться родным запахом, не смогу урвать себе кусочек и сохранить его в памяти, как самое лучшее, что у меня было.
Я просто постараюсь выбросить этот день из своей жизни. И Шахова. Навсегда.
Отодвигаюсь от его тела, и пусть пальцы ноют от того, что вновь хотят касаться упругих мышц и чувствовать колкость его щетины.
Я отдаляюсь на приемлемое расстояние, чтобы негромким шёпотом произнести:
– Прощай.
А мысленно добавить совершенно невозможную правду:
«Любимый».
