— Почему ты не приехал?! Приезжай и убей эту е…тую стерву! Вытащи меня из этой стеклянного гроба! Пожалуйста. Пожалуйста, Багор!
Ответом было тихий звон «нот», легонько стукающихся друг о друга из-за неожиданного порыва ветра.
— Качели, — пробормотал Павел. — Это похоже на качели.
«Что, если попытаться раскачаться? Как на качелях? И ударить в соседнюю банку? — внезапно подумал он. — Что, если этот проклятый горшок даст трещину и разобьется?!»
Он опустил голову и, прислонив ее к стеклу, измазанному липкой пакостью, принялся тереться носом, расчищая «окошко».
«Попробовать можно, — зевнув, проснулся внутренний голос. — Представь, что жбан, в котором ты сидишь, все же раскололся от твоей возни. А ты голый. Как минимум получишь серьезные порезы. Тем более, ноги-руки у тебя сломаны. Что ты будешь делать? Ползать на локтях? Или на пузе?»
— Заткнись, — хрипло огрызнулся Павел, и ненавистно-скрипучий голос с неохотой умолк.
Вместе с тем Павел чувствовал, что ничего хорошего из этой идеи не выйдет.
Да и Веста наверняка где-то рядом. Вряд ли эта заплывшая жиром сука будет спокойно наблюдать, как он тут раскачивается взад-вперед, словно маятник… Но и перспектива сидеть внутри стеклянного бочонка, как огурец в рассоле, его не прельщала."
"Наконец ему удалось очистить небольшой участок стекла от масла, и он прильнул к нему лицом.
Буквально в нескольких сантиметрах от него медленно покачивался сосуд с раздувшимся мертвецом, и Павел до крови закусил губу. Полуразложившееся лицо трупа было прямо перед ним, казалось, покойник внимательно разглядывает своего нового соседа.
Пока еще живого соседа.
Павел зажмурился. Кровь из прокушенной губы потекла по подбородку.
— Пожалуйста, — не открывая глаз, прошелестел он. — Пусть все это закончится…
Вскоре поднялось солцне, и кожа мужчины покрылась горячей пленкой пота. Дышать стало еще труднее, и он буквально всасывал воздух через крошечные отверстия крышки, как остатки сока через соломинку в бумажном стаканчике.
Несколько раз Павел проваливался в вязкий омут забытья, но Госпожа Боль была рядом, она притаилась, скаля свои гнилые, но все еще острые зубы, и его сознание с шумным плеском выныривало обратно.
Выныривало, чтобы заставлять мужчину стонать и скрипеть зубами до крошева от жгучей боли, которая медленно, но неумолимо разъедала каждую клетку его скукоженного тела, словно серная кислота.
А когда его затуманенный взгляд случайно уткнулся в «окошко», по телу прошла мелкая дрожь.
