И в кого он такой внимательный и глазастый? Может, ему не на повара надо учиться, а на следователя?
Но деваться мне было некуда и я медленным движением вытащила из кармана прадеда. Точнее, шляпу, в которой теперь поселился его дух.
— Это поварская шляпа моего прадеда, взял с собой на удачу, если хотите, то можете и её проверить, — заметила я с совершенно безразличным видом.
— Мы проверим и заберём с собой, с радостью вернём тебе после экзамена, — заметил один из проверяющих, забирая у меня надежду на поступление.
Но делать было нечего.
— Не дрейфь! Прорвёмся! Ты ведь всё равно можешь меня слышать, и я тебя тоже, а если повезёт, то и видеть! Мы справимся! — лучился оптимизмом мой предок, а я только злобно зыркнула на жалобщика и клятвенно обещала ему это припомнить. Найти потом и как следует припомнить, так, чтобы напрочь отбить желание когда-либо ещё совать свой нос в чужие дела.
Третье испытание, в котором нужно было разделать рыбу, я прошла с легкостью, даже особо не прислушиваясь к рекомендациям прадеда, которые звучали в моей голове, пусть и не настолько внятно как раньше, как будто он был живой и в самом деле отошёл недалеко.
Но я не обращала на это никакого внимания, словно после всего произошедшего между мной и миром разразилась пропасть, а внутри меня просто плескалась ярость.
Я выковыривала потроха из рыбы с таким ожесточением и удовольствием на лице, что один из проверяющих даже пошутил, что я, наверное, представляю своего врага, но поймав мой взгляд, резко умолк и предпочёл удалиться.
И правильно сделал.
Я была настолько зла, что, казалось, стоит мне только разжать плотно сжатые челюсти, как я зарычу или кого-то покусаю.
Однако я одной из самых первых подала полноценное филе лосося, разделанного и очищенного осьминога и груду свежих креветок, которые нам отдали на растерзание.
— Однако, — только и смог подытожить проверяющий, а я всё больше и больше ловила на себе одобрительных взглядов от уже поступивших.
Вот только эти взгляды совершенно не приносили мне облегчения, скорее, наоборот, раздражали ещё сильнее.
Я снова чувствовала себя кобылой, которую выставили на продажу.
Именно то самое чувство, из-за которого я сбежала из дома. Чувство, что ты сама по себе не имеешь никакой ценности, никакой значимости без каких-то определённых свойств. Отчасти, конечно, утешало, что в случае с родителями и будущим супругом речь шла о моей невинности, то есть о чём-то, в чём и заслуги моей как таковой не было.
