Пусть все думают, что я действительно влюбилась и таскаю за собой любовника.
– Ох, любишь ты довести все до грани, Коваль! – вздохнул Егор. – Давай доживем до того времени, а потом решим.
Марина вдруг расслабилась, поняв наконец, что ей больше ничего не угрожает, что она в безопасности, никакой Гордеенко не достанет.
– Егор, все кончилось, да?
– Почти, – улыбнулся муж, целуя ее в нос. – Почти все, родная, – еще пара недель, и вообще никто не догадается, где ты.
В Москве шел мокрый снег, небо было серое и какое-то низкое, и такой тоской веяло от всего, что Коваль невольно задумалась, что в Англии, наверное, еще хуже – особенно когда дождь идет по шесть-восемь дней, как рассказывал Егор.
Она отвыкла от такси, много лет к трапу ей подавали машину, да и по городу Марина передвигалась исключительно самостоятельно, не прибегая к услугам таксистов. Придется вспоминать, как это бывает. Но тут сзади возник папенька с предложением:
– Марина, может, вас со спутником отвезти, у меня машина на стоянке?
– Господи, ты что – нерусский? – закатила она глаза, доставая сигареты.
– Или я как-то не так объясняю? Исчезни из моей жизни так, как ты сделал это тридцать лет назад!
– Ты точно моя дочь – такая же упертая, – вздохнул он, не отставая, однако. – Я прошу тебя – соглашайся, у тебя вид больной, а такси за приемлемую цену тут можно искать часами.
– За хорошие деньги ничего искать не приходится, ты не знал? – усмехнулась Марина, выпуская дым.
– Я никогда не стою в очередях и никого не жду, могу, к счастью, себе это позволить.
– Я это понял. – Отец тоже закурил. – А может, ты познакомишь меня со своим другом?
– Обойдешься! – отрезала она. – Ты мне кто?
– Наверное, ты права, дорогая, – вздохнул он, убирая в карман зажигалку. – Кто я тебе? Но мне хотелось бы, чтобы ты поняла и простила меня, дочь.
– Я тебя умоляю – не называй меня так, если не хочешь неприятностей! – попросила Коваль, глядя в его глаза.
– У меня нет и не было отца, я не дочь тебе, и на этом давай расстанемся!
И так оно и случилось бы, наверное, если бы вдруг она не повернулась неловко на скользких плитках брусчатки и не выронила трость, теряя равновесие. Если бы не папаша, Марина растянулась бы в своей белой норке прямо на мокром тротуаре. Он подхватил ее, причинив при этом дикую боль и без того многострадальным ребрам, и Марина взвизгнула.
