А когда все кончилось, этот самый псих трогает меня за щеку и говорит: «Нили, у тебя всегда был талант – он был у нас обоих». И поплелся со сцены. А я так и стою совсем огорошенная. Тогда ко мне подходит док Холл и говорит: «Он здесь уже два года, и состояние его постепенно ухудшается. Мы все держали в секрете, но я вижу, вы узнали друг друга. Мы зовем его здесь мистер Джоунз». Я-то все равно без понятия, кто это такой, но в этой шараге я стала себе на уме и сейчас самому доку Холлу могу дать сто очков вперед по этой части.
Ну и я все провернула. Спрашиваю: «А как мне его называть? Ведь он-то называет меня просто Нили». И док Холл отвечает: «О-о, можете называть его Тони, только не забудьте, что фамилия у него теперь Джоунз».
– «Тони»? – не поняла Анна.
– Тони Полар! – воскликнула Нили. – У него какое-то врожденное заболевание головного мозга. Хорошо еще, что у них с Джен так и не было ребенка – тот наверняка тоже стал бы сумасшедшим.
Аборт! Дженифер все знала! Но так и не раскрыла никому эту тайну.
Слезы выступили на глазах у Анны.
– Нили, – сказала она. – Джен никогда ничего никому не говорила, хотя наверняка все знала. Пожалуйста, ты тоже не говори никому ни слова.
– Почему? Он ведь уже не женат на Джен. Она же умерла, ты что, забыла?
– Но она умерла, никому не сказав об этом. Она хотела, чтобы это осталось тайной. Ради нее и ради него… пожалуйста.
– О’кей, да и кому какая разница сейчас?
– Когда ты выйдешь отсюда, из этого может разрастись сенсация. Но не делай этого.
Тони просто незаметно сошел со сцены. Ходили слухи, что он живет где-то в Европе, но никто не знал, где именно, а сейчас уже всем все равно. Так что, давай сохраним это в тайне.
– Хорошо, – легко согласилась Нили. – Но что касается меня, это наверняка никакая не тайна. Я получила от одного журнала предложение дать им материал для статьи из двух частей. Они заплатят мне за это двадцать тысяч. Джордж Бэллоуз собирается нанять какого-то журналиста, чтобы тот написал ее с моих слов.
– Джордж Бэллоуз? Как ему удалось выйти на тебя?
– Ну, ты же читала в газетах.
То намекали, что я растолстела и не могу больше петь, то – что я худая и не могу петь. Вот я взяла и написала, что они правы лишь наполовину: я действительно толстая, но никогда еще не пела так хорошо, как сейчас. Потом договорилась с доком Холлом, чтобы он разрешил мне записаться на магнитофон, а я послала бы запись Генри Бэллами и попросила бы его проиграть ее представителям прессы.
