- Вот и умница! Выйдешь замуж, поселишься с мужем, может уедете куда-то подальше и тогда возможно я буду спокоен.
Отец отошел, налил себе в стакан коньяк и сделав несколько глотков, вернулся к столу. Тяжело опустился в кресло. Я заняла место напротив. Уходить сейчас не хотелось. Мне казалось ему нужна поддержка.
- Что это у тебя? – указала на разбросанные на столе фотографии и потянулась, чтобы взять несколько из них.
Старые, выцветшие они хранили воспоминания из его детства. Папу я узнала сразу. Некоторые его детские фотографии есть в альбомах, но не эти, другие.
Там он сам, а здесь на снимках целая толпа детей. Все как один в рваных майках и грязных шортах. Счастливо улыбаются в камеру. Кто корчит рожи, кто показывает распальцовку. Позади них на фоне их бедный район, о котором не раз говорил отец.
- Да так, хулиганьё, с которыми я когда-то дружил.
При одном взгляде стало грустно за них. Иногда смотришь на фотографию и чувствуешь дух того времени, когда она была сделана. Вот и сейчас так. Бедность – именно ею был пропитан каждый снимок.
Дети без особого присмотра. Грусть в глазах. Хотя может я только придумываю и то, что мне кажется грустным на самом деле было ИХ детством, ИХ жизнью и грустным им самим не казалось.
- Значит, ты тоже был хулиганьём, - послала ему хитрый взгляд, заставляя усмехнуться.
- Был. Выхода не было. Или ты, или тебя тогда.
- Так много вас. Где теперь все эти друзья? – перебирая фото, я рассматривала совсем молодых парней и девчонок, которым сейчас столько же, сколько отцу.
У всех свои семьи. Кто-то выбрался из нищеты, кто-то, возможно нет…
- Понятия не имею. Я растерял с ними контакты, как только поступил в университет.
- Почему?"
"- Познакомился с другими людьми! Больше тусоваться на окраинах меня не прельщало.
Взяв в руки очередную фотографию, я застыла. Не знаю, что меня поразило, но отчего-то грудную клетку сдавило так сильно, что застрявший там воздух вызвал покалывание. На снимке был изображен отец, на вскидку ему здесь лет семнадцать, а рядом мальчишка, совсем маленький.
Намного младше папы. Щуплый, худой настолько, что темная кожа на костях натянулась. Именно темная, как если бы мальчик был цыганом или восточной национальности. В футболке на пару размеров больше него самого, шортах и резиновых шлепанцах. Черные волосы мальчика падали ему на лицо, закрывая глаза и лоб, а сам он улыбался. Широко так, искренне, будто плевать ему было на обветшалую двухэтажку позади них. А еще он обнимал отца.
