Она просто продалась за тридцать серебряников и по-прежнему в ярой оппозиции Золотова.
Стараясь не показывать матери разочарования, приглашаю в кухню.
Там Зинаида Федоровна оценивает новейшую бытовую технику. Пока разливаю чай, мать проверяет, какие продукты хранит в холодильнике Марк. Зинаида Федоровна одобряет красную рыбу, мраморную говядину и большую банку икры. Для нее это из одних показателей успеха.
— Настьк, а Марк Лютольф щедрый мужчина? — осторожно выспрашивает, размешивает сахар в чае.
— Какая тебе разница? — недоверчиво отвечаю.
— Ты вроде самоотверженно защищаешь Олега…
К чаепитию с Зинаидой не присоединяюсь. Облокачиваюсь на барную стойку.
В квартире подозрительно тихо. Только вопиющие крики Алекса доносятся из кабинета. Попугай бубнит мужским голосом, слов не разобрать.
Я прошу маму дождаться, пока я проверяю Стефанию. Доченька не в кроватке, а свободно разгуливает по комнате. Может напакостить.
Мама соглашается и даже улыбается. Фантастическое явление, почти нереальное.
Я не видела радости Зинаиды больше двух лет.
Кивнув, разворачиваюсь и быстрым шагом топаю в комнату.
— Стефания!
Как я упустила из вида большой вазон в углу комнаты? Сама не понимаю. Думала он искусственный.
А вот Стеша скумекала, что к чему и с удовольствием размазывает землю по стенке. Испачкала руки, лицо. Дочь замечает меня и довольно хихикает. А я громко охаю, кидаюсь к ней.
Оттаскиваю подальше от бардака. Нам срочно нужно умыться, а значит появиться перед Зинаидой Федоровной.
Интересно, моя мама соскучилась по внучке?
— Мааам! Где ты? У нас тут небольшая катастрофа! — кричу, но мой зов так и остается без ответа.
Держу чумазую Стефанию и шагаю по квартире в поисках матери. В кухне ее нет, ванная тоже вроде пустынна и свет не горит.
— Ой, а что со Стешей? Земли наелась? — удивленно восклицает Зинаида Федоровна, когда я застаю ее на пороге кабинета Марка.
— Надеюсь, нет, — подбрасываю сползающую дочь на руках. С каждым месяцем Стефания прибавляет в весе, и держать малышку становится сложнее.
— Что ты здесь делала?
Недоверчиво прищуриваюсь на Зинаиду.
— Сижу значит, в кухне, слышу, мужик орет, думала хозяин… пошла поздороваться, а там этот… басурманин…
Едва мама успевает молвить об Алексе, как над нашими головами, словно вихрь пролетает попугай. Так низко, что задевает крыльями уложенную стрижку мамы.
— Зачем ты его выпустила из клетки?!
— Я не нарочно! — хватается за грудь мать.
