Вновь окружающее предстало обыденным, лишенным и тени сверхъестественного: вокруг темнела ничуть им не угрожавшая ночная тайга, скрипучие пронзительные крики принадлежали птицам и мелкому зверью, тени происходили исключительно от игры лунного света в переплетении мохнатых ветвей. Вот только где-то глубоко медленно угасал слепой, неуправляемый страх…
Таня остановилась, подняла к нему лицо:
– Ну как, испугались? Даже побежали…
– Я? – искренне изумился он.
– Помнится, это кто-то другой так порывался метнуться напролом, что едва с ног меня не сшиб…
– Но я ведь видела, как коса колыхнулась, – призналась она.
– Я тоже, – сказал он рассудительно. – Это ветер.
Но слишком хорошо знал, что никакого ветра не было…
Они шагали обратной дорогой по вновь вынырнувшей откуда-то тропинке, плечо в плечо, страх окончательно улегся, уснул, и Бестужев вновь подумал, как она красива. Слишком хорошо помнил прильнувшее к нему тело, чтобы остаться равнодушным.
И постарался напомнить себе, что эта своенравная и манящая таежная красавица всю свою сознательную жизнь прожила на свете без ротмистра Бестужева, а значит, логически рассуждая, проживет без оного и далее. Вот только логику хотелось послать ко всем чертям…
– Ну что? – спросила она неожиданно. – Теперь, после благополучного завершения столь смелого предприятия, можем и на призрака в зимовье поохотиться?
– Вы серьезно?
– Конечно, – сказала Таня, удержав его за рукав, когда он хотел пройти мимо ответвлявшейся к зимовью тропиночки.
– Многие говорят, что там тоже обитает призрак, видение лишившего себя жизни от несчастной любви охотника…
Чересчур уж явственный испуг звучал в ее голосе, чересчур уж крепко она держала Бестужева за рукав, чересчур уж театральные нотки в голосе прорезались… Он подозревал, что это неспроста.
И решил: если она замешкается, пропустит его в дверь, следовательно…
И точно! Таня остановилась, стараясь, чтобы это выглядело естественно. Изо всех сил пытаясь говорить равнодушно, тихо предложила:
– Идите вперед, вы как-никак мужчина, а мне страшно…
Подметив краем глаза не страх, а откровенное, коварное любопытство на ее личике, Бестужев более не сомневался.