Даже во времена своего студенчества я таких терпеть не могла, а сейчас и подавно. Меньшикова по собственнически скользит по предплечью Матвея рукой и дойдя до ладони, переплетает свои пальцы с его.
Я чувствую, как грудь заполняет обжигающее чувство, при виде них двоих. Оно словно лава растекается по телу и заставляет самым кошмарным мыслям поселиться в голове. В ушах стучит собственный пульс, пальцы неосознанно сжимают пластиковый стаканчик, когда я замечаю, что Матвей не отталкивает Меньшикову. Он никоим видом не подает признаков, что против ее действий.
Кристина прикладывает голову к его плечу и Матвей, наклонившись, что-то шепчет ей в ответ.
Перед глазами, будто все плывет и горечь от увиденной картины разъедает изнутри. Еще сильнее сжимаю стаканчик, из-за чего сок моментально растекается на кожу руки. Почему я не могу отвести взгляд от них? Почему задыхаюсь от ревности? Не понимаю, он специально это делает? Показывает, что ему надоели игры? Или как он сказал? Больше не хочет быть жилеткой? Тогда для чего все эти поцелуи, прикосновения, попытки добиться от меня правды?
Дышать становится тяжело настолько, что мне кажется, я начинаю задыхаться от нехватки воздуха.
Не обращая внимания на окрик Анны Дмитриевны, бросаю стаканчик прямо на пол и резко развернувшись, устремляюсь на улицу, иначе упаду в обморок прямо здесь.
Господи, как это глупо, неуместно и так катастрофически ужасно. Цокот каблуков эхом раздается по пустым коридорам университета, и я с такой силой распахиваю входную дверь, что чуть ли не падаю прямо на ступеньки.
Прикладываю ладонь к груди и делаю медленный вдох, пытаясь успокоить лихорадочное сердцебиение.
Могу ли я чувствовать ревность? Имею ли я на нее право, если сама раз за разом отталкиваю его? Ведь Меньшикова как никто подходит такому как Матвей. По крайней мере, рядом с ней ему не придется ничего скрывать. Но в голове отчетливо звучат его слова:
Я готов быть рядом и поддерживать тебя.
Мне всего лишь нужно открыться ему.
На ослабевших ногах спускаюсь по ступенькам.
Мелкая морось оседает на лице, приводя в чувства. Господи, мне двадцать семь лет, а ощущения как у пятнадцатилетний влюбленной дурочки. Даже с Беловым, которого я считала любовью всей своей жизни, подобного никогда не было.
Кое-как дохожу до машины, желая скорее уехать отсюда, оказаться дома и как следует выдохнуть. Но неожиданно до меня доходит, что сумка осталась в кабинете. Господи! Ну что за ходячая катастрофа? Теперь возвращаться придется.
