Он некоторое время смотрел на меня и отрицательно покачав головой продолжил: — Нет. Встань на колени.
Его слова были все короче и жестче. На моих глазах Крис, мой вечно улыбающийся рубаха-парень Крис, мой утонченный воздушный Крис превращался в жесткого профессионала.
— Нет. Сядь и подогни одно колено к себе.
Не спрашивая, он стянул резинку с моих волос и небрежным движением растрепал их, закидывая вперед на грудь.
— Прижми оба колена к груди, — несколько раз он просил меня повернуть голову и сменить положение рук, направляя на меня лампы с разных ракурсов, иногда снижая, иногда увеличивая мощность света.
Скрестив руки на груди, он то отходил, то приближался и рассматривал меня оценивающе и не стесняясь, словно объект на витрине.
Не знаю сколько я так просидела — может быть, пять минут, а может быть, и полчаса, но наконец Крис кивнул и задумчиво посмотрел на меня — что означало, в его голове появился образ, и можно было начинать работу.
Он медленно приблизился ко мне и, присев рядом на тумбу, тихо произнес:
— Я хочу кое о чем тебя попросить.
— О чем? — немного удивилась я, рассматривая настойчивое выражение глаз Криса.
— Я хочу, чтобы ты мне доверилась. Как художнику.
— Я уже тебе доверилась, если согласилась на картину, — все еще не понимая, что от меня требуется.
— Я хочу, чтобы ты разделась.
Первой моей реакцией было отторжение самой идеи.
— Нет. Ты просишь от меня слишком многого. Нет. Нет, — отрицательно покачала я головой, не желая чтобы Крис меня писал нагой.
— Тебя по-другому нельзя писать, понимаешь? — в его глазах отражалась и мольба, и настойчивость одновременно.
— Одежда, хитоны, накидки — всё это мешает. Отвлекает от истинной тебя. А я хочу показать тебя настоящую. Здесь не будет пошлости, только ТЫ.
Я вспомнила летнюю выставку, когда мы спорили с Тэдом относительно зала фотографа, и, грустно улыбнувшись, повторила свои же слова:
— Нагота — это не сексуальность, а обнажение чувств…
— Именно, — воодушевился Крис, но я отрицательно покачала головой, чувствуя дискомфорт.
— Не знаю.
— В нашем с тобой тандеме не будет пошлости. Лишь чистое творчество. Художник и его Муза.
Я резко подняла на него взгляд, а в моем сознании прозвучал совсем другой голос, тихий баритон, говоривший ""в этом пространстве есть только ты и я"". В нашем с Барреттом пространстве тоже не было пошлости и грязи. Был только ОН и Я. Как в первую нашу ночь — когда приучал меня к своим рукам, он, как скульптор, выравнивал края своего творения.
