Фредерика с рюкзаком на спине чувствовала, что мало похожа на «миссис», но носильщики были весьма вежливы, они даже улыбались и кланялись, открывая дверь лифта, а потом и номера. И вот они уже оказались в комнате с высоким потолком, с красно-золотыми парчовыми занавесками, с изогнутым туалетным столиком и мягким, гасящим шаги ковром. Была, конечно, большая кровать под кружевным покрывалом, с лампами на прикроватных столиках и кнопками вызова горничной. Уилки гремел шлемами, как кокосовыми скорлупками, и даже не пытался к ней прикоснуться.
Он сказал, что ей неплохо бы принять горячую ванну и слегка подкраситься, чтобы меньше походить на убежавшую из дома школьницу. Фредерика послушалась. Уилки повел ее ужинать. Гостиничный ресторан был весь красный, кремовый и золотой, с хрустальными люстрами, с салфетками плотной белой камки и тяжелым столовым серебром. Уилки получше вгляделся ей в лицо и рассмеялся:
– Вот это боевая раскраска. Ты роскошная женщина, Фредерика. Не для нас, эстетов, а для господ йоркширских промышленников, отдыхающих тут с женами или секретаршами.
В меню выбирай что хочешь, в пределах разумного. Я сегодня богат и рассчитываю еще подзаработать, выступая на радио.
– На радио?"
"– Да. Во-первых, интервью о том моем забавном эксперименте с разноцветными очками: он дал кое-какие результаты, а во-вторых, я играю в радиоспектакле общества Марлоу. Как видишь, будущее мое пока многолико: я наступаю по всем фронтам. Хотя я, может быть, брошу Кембридж, если не уговорю мою девушку переехать.
Я что-то перестал видеть смысл в дипломе.
Они ели консоме-жульен, омаров «термидор» и десерт, составленный из меренг, сбитых сливок, мороженого и орешков и похожий на лебедя, раскинувшего крылья. Выпито было много белого бургундского. Уилки мило шутил и все подбивал Фредерику рассказать ему, что случилось в Готленде. Но она лишь пересказала ему странную историю Эда об осле в борделе.
– Ослы в борделях – обычное дело еще со времен Апулея.
– Посмотри, какой дивный лебедь, – сказала Фредерика, подумав, что, возможно, ту же фразу произнесла однажды сама Елизавета. Она снова вспомнила об Александре и замолчала.
– Прекрати терзаться, – сказал Уилки. – Ты оставила ему записку, это раз. А во-вторых, он и сам этого не хотел, о чем тебе прекрасно известно. И в конце концов, верну же я тебя ему!
Записки Александр не получил. Он едва ускользнул от Дженни, поджидавшей его внизу его башенки.
