Если ее и обожгли электрические потоки страсти, она не подала виду и мирно куталась в свою зеленую шаль.
– Фредерика, ты играла просто замечательно. Я даже ни разу не вспомнила, что это ты.
– Вот это комплимент! – Фредерика с издевкой обернулась к Александру. – А ты после всех моих мучений, ты хоть раз вспомнил, что я – это я? Ты заметил меня на сцене?
– И да и нет, ни разу и постоянно. – Он наклонился, стукнувшись коленями друг о дружку, и подчеркнуто невинно чмокнул ее в щеку.
– Ну иди, иди, поздравь старуху-королеву, потом вернешься ко мне.
Фредерика всегда была способной ученицей. Она уже знала, что на заре страсти возникают жестокие задыхания и потоки яростной энергии, которыми со сладчайшей болью можно играть, усиливая, если, к примеру, отослать возлюбленного ранее, чем он готов уйти сам. Александр двинулся прочь, пролагая путь сквозь стайки актрис, лепечущих поздравления. Фредерика, пылая, обернулась к Стефани:
– Он меня любит!
– Конечно любит. Я вижу. Конечно!
Стефани задумчиво обхватила под шалью округлившуюся талию.
И тут сестры увидели, как Дженни, повернувшись на гримировальном табуретике, протянула руку к Александру и горячо с ним заговорила. И Александр тем же нервно-изящным движением склонился к ней и поцеловал. Он взял ручку, теребившую его за рубашку, и положил туда, где нежно розовела у Дженни кожа над самой кромкой корсажных оборок. Дженни порывисто сжала и удержала его руку поверх своей. Фредерика впилась в них оценивающим взглядом, а потом принялась разбирать свою высокую прическу.
– Ты что собралась делать? – спросила Стефани, оказавшаяся меж двух полей свирепого напряжения. – Ты не можешь просто так перевернуть людям жизнь.
– Еще как могу! И переверну. Я имею право делать что хочу.
– Не имеешь. Ты ребенок!
– Никакой я не ребенок, и тебе это известно! Я хочу… Я хочу, хочу, хочу…
– А я хочу, чтобы ты была счастлива."
"– Не для всех счастье – убогая квартирка и чаи со старыми ханжами. И вообще счастье тут ни при чем. Жизнь должна быть настоящая, живая.
Жить – значит действовать.
– Фредерика, ты навредишь настоящим, живым людям!
– Это их беда.
– Тебе самой будет плохо.
– Ничего, выдержу.
Александр заглянул Марине через плечо в черное зеркало меж белых ламп. Ее лицо блестело от вазелина, которым она стирала смертную бледность, сизые, набрякшие веки и бо́льшую часть морщин на лбу и в уголках рта.
– Говорят, это к беде: подобраться вот так сзади и возникнуть в чужом зеркале.
– Не знаю, не слыхал.
