Александр сказал, что сам все застегнет. Обоим вспомнились те первые объятия в трюме под школьной сценой. Александр скользнул руками под гибкую преграду из китового уса, туда, где мягкая грудь. О, эти ряды крохотных крючков!
– Кроу тебе предложил?..
Она засмеялась:
– Конечно. Он же старый сводник Пандар[300], Повелитель гуляк[301]. И я согласилась, конечно!
Кроу предложил еду, питье и ночлег всем, кому они в тот вечер требовались, и особенно – Дженни. Джеффри заявил, что решительно не понимает, почему она не может вернуться домой в Блесфорд.
Он бы сам ее и забрал. Но Дженни напомнила ему, что он должен сидеть с Томасом. Об этой размолвке она Александру не сказала.
– И если я останусь, если я останусь на ночь, ты?.. Мы?..
– Конечно.
– И все будет хорошо?
– Конечно.
В собственном голосе Александру послышались сахариновые нотки. Он вовсе не был так уж во всем уверен. Он вспомнил Стефани Поттер, тоненькие золотые булавки и облако тюля. И почему это так необходимо – пальцами трепетать в отверстиях чужого тела? Ему нужна была чистая, белая комната и тишина.
Не хотелось ему ни вин, ни плясок.
– Дженни, мне пора, я волнуюсь, как все пройдет. Все, побежал. Увидимся после.
– Конечно, – отвечала она с этой ее новой уверенностью, – после. Только поцелуй меня.
Он чуть коснулся губами ее алого рта, задел щекой тонкий, туго накрахмаленный воротник. Она была такой, какой он ее когда-то нарисовал: крошечная женщина-птица в платье с цветочным узором и шифоновыми рукавами. То, что он чувствовал сейчас, не могло быть ностальгией, тоской по тем давним эскизам или по манекену, на котором примерялось платье Дженни летними вечерами в рукодельном классе Блесфордской школы для девочек.
Тогда что же это было?
На большой лужайке воздвигся теперь амфитеатр для зрителей, немного напоминавший трибуны, тянувшиеся по пути следования коронационной процессии. Александр не стал садиться с Лоджем, Кроу и остальными. Он забрался повыше наверх, в древесную тень и оттуда слушал, как Спенсер и Рэли перекидываются словами, его и своими собственными, под мелодии бутылочного оркестра, скрытого в кустах.
Он вспоминал свои первоначальные замыслы. Возрождение языка, богатого, пышного и полнокровного. Совершенное, неприкосновенное создание, мужчина и женщина в едином теле, скрытом под броней китового уса. Непростая метафора, слишком рано определившая ход пьесы: камень, от которого не добьешься крови. Лишь ему видимые чистые цвета: красный и белый, зеленый и золотой.
