Гнев, прикосновение Александра, мимолетный взгляд на обнаженное, золотистое плечо и недавно вымытые волосы Дженни весьма оживили Фредерикину сложную смесь кокетства и девственного отпора. К тому же юбка помогла ей занять бесполезные руки. Когда Джоанна по собственному почину предостерегающе взяла ее за тощенькое плечо, Фредерика по-королевски поморщилась, что вышло очень убедительно."
"– К подобным играм непривычна я, – с насмешливым упреком бросила она куда-то в пустоту между Сидом Гормэном и Александром, и в голосе ее наконец-то прозвучала та смесь сухого раздражения и врожденного сладострастия, что столь заинтересовала Лоджа во время проб.
Гормэн разошелся по-настоящему и каким-то регбийным броском повалил Фредерику наземь. Джоанна, которую ножницы привели в странное одушевление, принялась стрекотать ими в воздухе, а потом, все стрекоча и хохоча, – выхватывать клочья из Фредерикиной юбки, и это уже походило на всамделишную истерику. Гормэн довольно настойчиво рвал бумагу у Фредерики между ног.
Легкие белые клочки лепестками оседали на лужайках и поверхности прудов. Фредерика вывернулась, судорожно прижимая юбку внизу, и резко, нервно, хитро́, как и рассчитывал Александр, пропела строчку из старинной баллады, где торговке обкорнал юбку лихой молодчик: «Спаси, Бог, душеньку мою: сама себя не узнаю». Зрители аплодировали. Уилки обернулся к Александру:
– А как вы видите ее конечное состояние: обрывок юбки или телесное трико?
Александр, серьезно отнесясь к тому, что было для него серьезным вопросом, ответил:
– Волосы распущены, несколько клочков ткани.
Что-то среднее между нимфой и шлюхой. Обломок китового уса, несколько цветков, сунутых ей Сеймуром за корсет…
– Говоря короче, леди Чаттерли, убранная цветами, – оборвал его Уилки.
– Что за чушь?
– В любом случае цветы – приятный штрих.
Следующей, не по хронологии, а по расписанию репетиций, шла большая маска. Она приходилась на конец второго акта.
Здесь может быть полезно вкратце обозначить структуру пьесы Александра, как в исходном виде, так и в том, в котором ее теперь дорабатывал и воплощал Лодж.
Каждому из трех актов предшествовал задумчивый диалог между Рэли и Спенсером, которые сидели на темной террасе в луче прожектора, возможно, играли в шахматы и свойски говорили в стихах о вещах практических и неизменно важных, таких как корабельная оснастка, гвинейские каннибалы, дикость и неразумие ирландских крестьян. Или же речь заходила о вопросах теоретических.
