Дэниел это заметил, но все же чувствовал, что справляется, продвигается, что самым кончиком клин просунут уже в некую метафорическую дверь. Он решил, что пора откланяться, дабы не пережать.
Уже у самых дверей Билл произнес:
– Весьма познавательная беседа, весьма. Я узнал много нового. – Лицо его исказилось ядовитой гримасой. – И все же, друг мой, христианство умерло в девятнадцатом веке. Процесс этот начался, собственно, много раньше, а к третьей четверти девятнадцатого успешно завершился. То, что вы принимаете за свою духовную жизнь, – бессмысленное трепыхание отрубленной конечности.
– Вы это уже говорили. Я вас переубеждать не буду.
– Вам это и не по силам.
– Но у меня свое мнение и свой ум.
– Весьма посредственный, – сказал Билл и захлопнул дверь ему в лицо.
23. Комос[213]
Несколько дней спустя Фредерике предстал в ранних сумерках Кроу, выступив из-за Афины Паллады в галерее Блесфорд-Райд. Он страшно обрадовался, трусцой понес ей навстречу круглое брюшко, всплеснул руками:
– Дивное дитя, вот уж нежданная радость в этих унылых стенах! Я только что от Александра, он был угрюм и неприветлив.
Ты тоже к нему?
– Я приходила к отцу. Который тоже был угрюм и неприветлив.
– Исключительно несимпатичное заведение. Детище моего славного предка, гримасы католического атеизма. Эти статуи положительно чудовищны. Посмотри: никто не улыбается, кроме, конечно, сладчайшего Иисуса. Афина с мышцами рудокопа, а рот узкий, поджатый, недовольный, как у Лиззи Сидделл[214].
Пучеглазый Шекспир с тощими икрами и съехавшими подвязками. Уйдем от них, дитя мое.
– С удовольствием, – поддакнула Фредерика, хранившая в душе детскую привязанность к толстозадому пантеону.
Они зашагали в такт.
– Ты, наверно, зубришь, не подымая головы?
– В целом да. Правда, волнуюсь из-за пьесы, но я могу работать в любом состоянии.
– Счастливый дар.
– Но все равно какой-то непокой…
– От этого непокоя избавиться не надейся, он у тебя в крови.
Идея: едем сейчас ко мне. Успокоим твои нервы горячительным. Что скажешь?
Фредерика противилась лишь неодолимым искушениям. Кроу повел ее к «бентли», который ждал их, поблескивая, на подъездной аллее. Пассажирское сиденье оказалось до непристойности комфортабельным. Фредерике на секунду вообразилось желание надругаться над вещью, большим ножом вспороть и искромсать эту гладкую, тонко пахнущую кожу. Это сперва поразило, а потом заинтересовало ее.
