Тогда она взяла его, ловко и бережно повернула к себе и пристроила его головку у себя на плече, так чтобы смотрел ей за спину. Резко поднялась и вернулась в гостиную.
Они пили чай, вздрагивая от каждого звука, томясь не желанием, но и не тем, что ему противоположно. Томас сидел в своем высоком стульчике и стеклянно-синими глазами смотрел на Александра. Александр мелкими глотками пил из розовой фарфоровой чашки и думал: «Она бы мне позволила, там же, на кровати, у него на глазах». Дженни сделала «солдатиков»: намазала мармайтом[198] узкие полоски тостов и протянула Томасу.
Тот сбросил их на пол. Она повернула стульчик к окну:
– Смотри, Томас, деревья, небо синее, солнышко светит…"
"Томас сглотнул, крякнул, обернулся и продолжил смотреть на Александра. Тот почувствовал, что нужно что-то сделать и неловко протянул ему палец. Томас недоверчиво взял его в перемазанную маслом лапку.
– Ты ему нравишься… О господи! – горестно выдохнула Дженни.
Она вытерла слезы, взяла Томаса и посадила Александру на колени, одну искрящую руку задержав у него в паху.
Шмыгнула носом и отступила взглянуть на обоих.
Томас был мал, горяч и увесист. Его ладошка лежала у Александра на руке. От Томаса пахло одновременно чистотой и грязью: запах мыла и мочи, гамамелисовой воды[199], мармайта и джема. Вот он, живой человечек, будущий мужчина, глядящий на Александра в упор, неодобрительно и мрачно. Малыш вдруг резко согнулся, заерзал всем своим мягким тельцем и чуть не свалился на пол.
Дженни подхватила его, развернула к себе, чмокнула, прижала покрепче, чтобы перестал плакать.
– Он бы так тебя любил…
– Мне нужно к Поттерам.
Александр встал и отряхнул костюм.
– Я тебя люблю, – сказала она.
– И я тебя. Но я ничего не могу в этом доме. Это бессмысленно. Ты должна выбраться отсюда на целый день. У меня теперь есть машина…
– Как я выберусь?!
– Постарайся. Придумай что-нибудь, ты же умная.
– Я не могу больше терпеть. У меня там болит, понимаешь…
– Знаю.
Поверь, мне тоже невыносимо…
Он выскользнул на волю и зашагал к Поттерам.
Дверь открыла Фредерика и тут же возвестила театральным шепотом:
– Назревает дикий скандал… По моим расчетам, вот-вот рванет. Последнее время мои родственники положительно невыносимы.
– Тогда, наверное, мне лучше уйти…
– Ну уж нет. – Фредерика закрыла дверь, отступать было поздно.
Все семейство сидело в гостиной. Со светом что-то случилось: он был мутноват и необычно холоден.
