И посмотрите еще на другие фигуры. Искусствоведы говорят, нимфы и пастухи. Крайне маловероятно, говорю я. Девы справа, в классическом хороводе, – девять муз. Слева – весьма двусмысленно скачущие – это посвященные, оргиасты, истязавшие себя во имя Гиацинта, Адониса, Таммуза. А всё вместе – символ бесконечности, удлиненная восьмерка, лежащая на боку. Проследите за линиями их рук, тел. Перекрест в центре, там, где тела Аполлона и Гиацинта почти… Видите? Почти соприкасаются. О, мудрый Якопо был причастен тайным знаниям и неоплатоническим мистериям! Аполлон здесь явлен как принцип порядка и хаоса, творчества и разрушения.
И возрождения, разумеется, и всего прочего. Румяная плоть и твердый мускул.
– Что за намеки? – шепнул Уилки хихикнувшей Фредерике.
Александру и Дженни удалось задержаться под странницей Луной[156]. В молчаливом согласии они стояли в противоположных концах комнаты, пока не вышел последний гость: Томас Пул обернулся к Александру, открыл было рот, но передумал и поспешил вон.
Александр стоял в оконной нише, глядя на травяной садик, на огород при кухне, на высокую ограду и лежащую за ней пустошь.
На пустоши бродили овцы на острых копытцах, и ветер ерошил им шерсть.
– Дженни, поди сюда.
– Лучше ты поди и посмотри на эту кровать.
Они стояли рядом и скорбно смотрели на шелковый холм перин.
– Ты все говоришь: будь у нас постель… Вот тебе монструозная постель.
Александр кивнул. Их руки встретились в углублении Дженниной поясницы.
Так они стояли, сплетенные. Потом Александр сказал:
– Толкнуть бы тебя тихонечко на эту кровать.
Взять твои ножки вот так, снять с тебя туфли, распустить волосы… раздеть тебя медленно-медленно… раскрыть всю…
– И стоять, и смотреть, как я дрожу от холода на этой бескрайней равнине.
– Нет, нет! Я бы… я… – Написать это он мог, сказать – нет.
– Знаю, знаю. Мы столько раз это проходили, но так ничего и не сделали…
– Сделаем. У нас месяцы впереди.
– О нет! Либо сейчас же все разорвать, либо…
– Либо?
– Либо пожениться.
Тогда мы бы…
– Пожениться… – Александр оглядел завесы балдахина. Подумал, что Дженни в семье, вероятно, была бы нехороша. Прижал ее к себе. Страшно боялся, что войдут. Грубовато потянул за сборчатую завесу. Поцеловал. Грянули шаги.
Они отпрянули друг от друга, и Александр, ткнув пальцем в потолок, сказал первое, что пришло на ум: «В серебряной упряжке ты возвращаешься в родной чертог»[157].
– Теннисон, – с нелепым заговорщицким смешком сказала Фредерика.
