Фредерика нашла свои платья и осталась ими довольна: бело-золотое – томиться в башне, зеленое с золотом – резвиться в саду Катерины Парр[142]. Но вместо лиц были пустые овалы, и это ее злило.
С Бесс Трокмортон Александр позволил себе многие тайные радости. Он написал ее акварелью в духе Хиллиарда и дал ей нервное, радостное личико Дженни, и Дженнины знакомые круглые грудки поместил в оправу кружевного стоячего воротника Бесс. Она придерживала вздувшиеся карминовые юбки под сенью белых древовидных роз, а под ногами ее стелился любовно выписанный ковер из белых фиалок и пестрых маргариток.
Необычайный порыв ветра налетел лишь на ее платье, ничего больше не потревожив на идиллической картинке. Александру тогда еще показалось, что его чувства здесь пугающе явственны. Испугавшись, он попытался придать рисунку более профессиональный вид: на полях нарисовал детали застежек, кружев, шнуровок – и глазом, привыкшим к тайночтению, усмотрел в этом разоблаченье сугубое. Теперь он с тихой радостью наблюдал, как Дженни глядит на себя самое в его светлом и отчетливом парадизе.
Нагнувшись, глянул ей через плечо.
– Я узнаю эту женщину у деревца, – сказала Дженни.
– Не́сси-во́сси! – проверещал за спиной Уилки.
– Это есть в пьесе, – ответил Александр.
Кроу довершил цитату из Обри:
– Опасность нарастала, а с ней и нега. Девица крикнуть хотела: «Ах нет, сэр Уолтер!», а вышло «Несси-восси!». Так и повторяла до конца: «Несси-восси! Несси-восси!»[143]
– Потом открылось, что она на сносях, и голубков бросили в Тауэр, – припечатал Уилки.
– Дивный кринолин, мистер Уэддерберн. С удовольствием его изомну.
Александр двинулся было вслед за Дженни, но в локоть вцепилась Фредерика:
– Попались! – От смущения вышло по-глупому игриво.
Провидя долгое, блаженное лето с Дженни, Александр был милостив:
– Фредерика, погляди, что тут есть.
Он развернул коричневую бумагу и вынул тонкую, длинную ленту ярко-красного бархата.
– Время не тронуло, зато Мэтью нашел. Велел перетянуть кресла, и вот – обнаружил среди набивки.
Новехонький бархат из времен Иакова Первого[144].
Он накинул ленту на руки и поднес к свету:
– Если неправильно драпировать бархат, он тускнеет, из него уходит жизнь. Вот у меня он драпирован правильно. Смотри. – Его пальцы гладили буроватый нежный ворс. – Видишь, как меняется на просвет? От серебристого к кровяному, а дальше в темноту. Багрец, багряный зверь. На пару тонов гуще киновари. Невинность за миг до падения.
