Добить до конца нахер прямо на той вечеринке! — выплёвывает он, на что я хватаю с тумбочки какой-то стакан и швыряю в него. Естественно на эмоциях я попадаю мимо и осколки разбиваются об стену за его спиной.
— Ах ты сволочь! Это был ты?! Организовал ту стрельбу?! Какой же ты урод! — от громкого звука он слегка вздрагивает и пошатывается.
— Дура, блядь! Идиотка! Сколько можно тебе говорить?! Что ты там нашла в этом долбоёбе?! Он — убийца, он — беспринципный мудила! Как можно было вообще от него залететь?! Ты понимаешь, что носишь в себе его ублюдка?!
Как только слышу эти слова внутри всё закипает.
Я будто купаюсь в бензине и хочу сжечь вокруг себя всё дотла. Подхожу к Паше в упор тяжелыми шагами и тут же влепляю ему кулаком в нос. Рука болит, его сопатка покрывается багровым оттенком, а меня грубо хватают за волосы и трясут из стороны в сторону, пока я пытаюсь сдержать слезы и отбиваюсь, как могу.
— Не трогай меня! Не трогай! Не смей говорить о моём ребенке такие слова! — едва успеваю перебирать ногами, задушено скулю, когда Паша бросает меня на кровать.
Чувствую его руки и дыхание, и меня начинает тошнить. Ползу вверх от него и дерусь. Вот сейчас я готова убивать, в прямом смысле слова. — Сволочь! Не трогай! Глеб тебя убьёт! Он убьёт тебя!"
"— Да похрен твоему Глебу, он женился уже, насрать ему! — кричит он, прибивая мои руки над головой, и как только его ладонь сжимается на моей груди, я тут же со всей имеющейся силой бью его коленом по яйцам. Паша скручивается прямо надо мной. Съёживается, стонет.
А я успеваю столкнуть его с себя и просто бегу оттуда в состоянии безмолвного шока. Не могу даже кричать. Вообще открыть рот не могу. Всю трясёт. Спотыкаюсь, но не останавливаюсь.
Мне важнее всего мой малыш и моя чистота. Я никому не позволю себя трогать!
Выбегаю босиком на заснеженную улицу. Обувь и куртку держу в руках. Мчу так сильно, что даже не холодно. Но не успеваю добежать до забора, как понимаю, что всё закрыто, а в будке сидит охрана. И не просто один человек, а около пяти здоровых мужиков.
И один из них кажется мне до смерти знакомым.
— Куда-то торопитесь? Вас приказано не выпускать, — твердят они и заливаются смехом. А у меня сердце из груди готово выпрыгнуть. От страха и беспомощности.
— Выпустите…Выпустите, — прошу я задушено. Умоляюще заглядываю в глаза каждому в поисках хоть чего-то человечного, но не нахожу. — Меня здесь насилуют! — кричу так, будто меня прямо сейчас режут, но они лишь пожимают плечами.
— Нам заплатили.
