— Почему тогда так волнуетесь, Дмитрий Валентинович, если ни в чем не виноваты?
— Да потому, что вы мне не верите! — взвизгнул Глазьев. — Обвиняете не пойми в чем!
— Правда? — удивился Туманов. — Сдается, вы начали волноваться еще до того, как мы приступили к обвинениям. Вы пользуетесь одеколоном?
— Что?
— Это простой вопрос, гражданин Глазьев.
— Да, конечно… как любой следящий за собой мужчина… Каждое утро пользуюсь одеколоном «Майский ландыш»…
Упомянутый парфюм принадлежал у категории «Б» — с повышенным содержанием воды и пониженным — парфюмерной композиции.
Если душиться подобной продукцией только утром, к вечеру никакого запаха не останется. Туманов потягивал носом, недовольно морщился — фигурант явно не благоухал."
"— Послушайте, вам же известно время, когда напали на Танечку? — оживился Глазьев. — Я вернулся домой в четверть десятого — помню точно, потому что глянул на часы в прихожей… Мама меня встречала, она подтвердит… Где напали на Танюшу? В одном из переулков Пархоменко? Боже правый, я проживаю совсем в другой части города, у меня бы просто не хватило времени доехать до дома…
А вот это утверждение следовало проверить незамедлительно.
Туманов покинул комнату для допросов, а чтобы подозреваемый не скучал, при нем остался дежурный милиционер. Это было полное фиаско — что понимал даже Туманов. Даже без алиби он не соответствовал критериям маньяка. Вся его натура была как на ладони, в первую очередь — трус. Я стояла у окна, тоскливо смотрела в черноту. Подошел Туманов, встал рядом.
— Это не он, — сказала я. — Слабак, кишка тонка. Да, испытывает нездоровое влечение к маленьким детям, но не убийца. Даже на насилие вряд ли способен — так, побыть рядом, потрогать, помечтать… Тьфу. Да, хотел побежать за Танюшей, металась душа. Рискну предположить, что только довести до дома, пообщаться, так сказать, с объектом вожделения. Но передумал — испугался последствий. Или спугнул кто. Свернул за угол — и к машине. Ты же сам видишь — совсем другой тип. Увези его в лес — не выберется самостоятельно, от голода помрет.
Допускаю, что мир не то, чем кажется, но здесь другой случай. Если мать подтвердит алиби, надо выпускать.
Мама подтвердила, кто бы сомневался. В час ночи измученного Глазьева выпустили из камеры. Извиняться не стали — много чести. Все силы этой ночью бросили на ложный след, настоящий преступник успел уйти. Новое нападение было не за горами — все это чувствовали кожей. Я поспала четыре часа — и снова отправилась на любимую работу.
