— Могу ошибаться, но наверху уже никого нет… Или наш Шайтан чертовски умный парень и приготовил смертельную засаду…
— Михаил, я бы так не шутил, — упрекнул Горбанюк. — А то дошутимся однажды. Смерти уже не боимся?
— А чего ее бояться? — сдавленно хохотнул Шишковский. — Все равно не узнаем, что померли.
— Хватит, — перебил Туманов. — Поднимемся, там и пошутим. Горбанюк, отслеживай вероятного противника, а ты, Глеб, помоги забраться…"
"Наверху прозвучал выстрел. Но как-то глуховато, словно в закрытом пространстве.
Стреляли не в милиционеров. Опера застыли, вслушивались. Стрелок молчал. Оставалось только строить предположения, что там происходит. Туманов кивнул — Шишковский свел в замок кисти рук, соорудив ступеньку. По корням, которые тянулись по откосу, Михаил, цепляясь за жухлую траву, свисающую с обрыва, взобрался наверх. Дальше было проще. Обнял кочку — и Шишковский забрался по его ногам, помог Горбанюку. Дальше шли, согнувшись, увязая в траве. Землянка находилась за деревьями метрах в тридцати от края обрыва — действительно неплохое местечко.
Накат из неровных бревен, оконце со стеклом, пара ступенек в земле. Ржавая печная труба под углом торчала в небо. Поленница с дровами под навесом, примитивная печь, обмазанная глиной, разбросанный мусор. Туманов приложил палец к губам, выразительно окинул взглядом пространство — проницаем, дескать. Не было здесь никого!
Он ворвался с пистолетом в землянку, ушел с линии возможного огня. Все равно рисковал — выстрел в упор из двустволки проделал бы в животе гигантскую дыру! Некому было оказывать сопротивление.
Под ногами поскрипывали доски. В углу — сбитый из бруса примитивный стол. Такой же табурет, крытые дырявым матрасом пожитки. Привалившись к топчану, на полу сидел мужчина в длинной брезентовой штормовке. Голова была отброшена, рыжая борода торчала клочьями, в угреватую кожу въелась грязь. Мутные глаза вываливались из орбит. Похоже, он самостоятельно выстрелил себе в подбородок. Сел поудобнее, приставил ствол ружья к основанию подбородка, дотянулся большим пальцем до спускового крючка.
Дуло, видимо, сдвинулось, фактически выстрелил себе в шею. Лицо не пострадало, но смерть наступила мгновенно, кровь еще выходила толчками из горла, растекалась по животу. Тот самый последний выстрел, сообразил Туманов. Ружье валялось рядом — старенькая слабая двустволка «ИЖ‐12». Их выпускали с шестьдесят второго года, ружье считалось устаревшим, его давно заменили новые модели.
