Сердце, окончательно обезумев, бросается на ребра, как на амбразуру. Колотится бешено, рьяно. Того и гляди размолотит кости. В щепки, в крошку.
Может, зря я ему все рассказала?
Как ужаленная выпрыгиваю наружу и несусь следом за Никитой. Опять бегу, насилуя дыхалку. С моим здоровьем лучше воздерживаться от экстремальных нагрузок, но сейчас я об этом совершенно не думаю. Ведь Никита вот-вот настигнет ничего не подозревающего Алаева, вот-вот ударит его.
Помнится, когда я была помладше, мужские драки из-за женщины казались мне чем-то в высшей степени романтичным.
Только представьте: два классных парня бьют друг другу морды, дабы заявить свои права на поработившую их сердца прелестницу. Этакий рыцарский поединок на современный манер.
Однако сейчас вся эта картина видится мне в менее радужных тонах. Во-первых, никакими порабощенными сердцами тут и не пахнет. По крайней мере, во множественном числе. Никита-то, понятно дело, испытывает ко мне нежные чувства, а вот Алаев попросту издевается.
Во-вторых, драки окутаны сентиментальным флером ровно до тех пор, пока их не увидишь вживую. Ибо кровь, хруст костей и чудовищный мат, от звуков которого листья на деревьях сворачиваются в трубочку, вряд ли можно считать романтикой.
Никита грубо дергает стоящего к нему спиной Тимура за куртку и, размахнувшись, заряжает смачный удар в переносицу. Тот успевает отклонится назад, поэтому кулак Матвеева проходится по касательной."
"А дальше все происходит как в дешевом боевике, снятом на заре девяностых.
Никаких спецэффектов и пафосной бравады. Только грязь, боль и глухие удары тел друг об друга.
Поднимаю глаза в антрацитовое небо и беззвучно молю бога о том, чтобы это все поскорее закончилось. Не только драка, но и мое проклятье под названием Тимур Алаев. Я ведь всегда была хорошей девочкой. Слушалась маму и не перечила учителям. Так за какие грехи мне так влетело?
– Сука, Алаев! Ты ответишь за свое дерьмо! – орет Никита, пытаясь вырваться из рук тех, кто их растаскивает.
В ответ Тимур улыбается. Во всю ширину своего окровавленного рта. Только вот от его улыбки веет тьмой и безумием. Ни намека на радость или веселье.
– Ты не имел права! – Матвеев надрывает голосовые связки. – Не имел права ее трогать!
Алаев закатывается хриплым издевательским хохотом. А затем находит в толпе завороженных зевак меня, и его сумасшедший оскал застывает.
