«Мама», – сказал Ганин, и осознание того, что сейчас произойдет – что еще каких-нибудь пара минут, и его не станет на свете, окатило его жаром. «Мамочка», – прошептал он.
Болото было безразлично к материнским чувствам. Сколько таких вот на его памяти трепыхались и молили о пощаде? Тот олененок, который пронзительно кричал, уходя в топь, – если уж на то пошло, его было жальче, чем это двуногое существо.
Дурной зеленый рот болота раскрылся еще раз, жамкнул, и Ганин исчез из списка живых.
На том месте, где была его голова, раздулся и лопнул пузырь – пахнуло сероводородом.
Такой человек представляет себе свою смерть? Ты шагаешь в ничто, и все, что у тебя есть, – это скорбь, ужас и тлен. Но именно в этот момент, когда еще не испарилось облачко твоего последнего вздоха, пространство вдруг разливается таким запахом, будто кто-то от души перданул. Пердеж убивает значимость момента. Убивает значимость личности. Подводит жирную черту под всей индивидуальностью, что ты олицетворял.
От запаха взлетела и пересела на другую травинку стрекоза.
Травинка качнулась и истлела.
Под водой, уже неживой для живых, Ганин продолжал бороться за свою жизнь. Он метался, отшвыривал тину ногами, толкался, толкался вверх. И видно что-то такое удалось ему расщекотать внутри древнего болота, что оно – засосав уже его на глубину – вдруг чихнуло.
Голова человека вновь вынырнула на поверхность. Из носа и рта потекла зеленая слизь.
С момента погружения мир изменился.
В нем ощущалось движение. Тарахтел двигатель, и слышались голоса.
"
"– Люди! – заорал Ганин что было сил, и ему было неважно, что за люди придут на голос. Возможно, это будут убийцы Сереги и Степы. Ганин не думал об этом: все существо его, каждая клетка пульсировала, стремясь зацепиться за жизнь и поймать шанс, – голоса были шансом.
Ганин не сразу осознал, что невидимые люди разговаривают по-немецки. И потом, когда сквозь дымку тумана к нему вынырнули два солдата, одетые в форму Третьего рейха, он не сразу понял, что к чему.
– Братишки, – прошептал он. – Выручайте, братишки.
Лица немцев были бесстрастны. На плечах их, светя дулами в лицо Ганина, покачивались зловещие «шмайсеры».
– Русский? – спросил один солдат другого по-немецки. Странным образом Ганин понимал язык.
– Да, – ответил второй.
– Пристрели его.
– Незачем тратить пулю. Сдохнет сам.
Солдат плюнул в болото и тронул другого за плечо: «Идем!»
– Стойте, стойте, родные, православные, стойте! – закричал Ганин.
