«Я выйду, сказал сосед. – Вы уж тут сами». Забрал сигареты, пошаркал из палаты вон – поломанный, тоже жертва автомобильной аварии. И тот, что через кровать от него, – жертва. Лежит, забинтованный, как мумия, трубки торчат изо рта – этот не выйдет, будет слушать.
– Я не виноват, Марина. Мы ехали на такси.
– Ты притянул неудачу. Ты всегда притягивал. Ты жил, и неудачи слетались на тебя, как стая ворон, – твоя работа, твое нытье, твое пузо. Ты не купил даже своей машины, ты взял и посадил мою дочь в автомобиль чужого человека…
– Нашу дочь.
– Ты открыл дверь и сказал ей: «Садись, Варя», а тот человек, он мог быть любым. Он мог быть пьяным, обдолбанным – ты ничего не знаешь про него, но ты взял и посадил к нему мою дочь.
– Этот таксист возил нас не первый год.
– Ты должен был обеспечить ей безопасность! – заорала она вдруг так, что мумия на соседней койке дернулась, диаграммы на табло рядом скакнули вверх. – Ты не сделал ничего! Варя. Моя Варя…
Марина оперлась рукой о его кровать. Качнулась, сползла на пол.
Вместе с ней сползла простыня, которой укрывался Ганин, и он увидел свои ноги: бледные, худые, в синяках. Разве можно доверять человеку с такими ногами?
– Варя… – слова стали тихие и невесомые, как мыльные пузыри. – Варя…
Заглянула медсестра.
– Доктор! – закричала она. – Доктор! Посетителю плохо!
Они вбежали все разом, целый врачебный консилиум. Шприц! Что с пульсом? Женщина! Девушка! Они хлопали Марину по щеке. Трясли ее руки. Суетились. «Все нормально», – она открыла глаза.
Дышите! Дышите глубже! Сестра! Где лекарство? Нам нужно вколоть ей успокоительное.
«Ничего не надо. Я в порядке». Нужно, не спорьте! Не двигайтесь! Посветите ей в глаза! Дышите.
Ганин посмотрел на них, посмотрел на мумию в углу, а затем рванул провод, который качал ему в руку бензин, качал жизнь.
– К черту вас всех, – сказал он. – Я пойду к Варе.
И встал. Две худые длинные ноги торчат из-под больничной пижамы.
– Ты не сможешь, – сказали ему. – Варя в другой больнице. Далеко.
– К черту вас, – повторил он и пошел.
Босой. Рука в гипсе. Голова забинтована.
– Сестра! – заорали у него за спиной. – Вколите этому тоже что-нибудь.
– Что, доктор?
– Не знаю. Что-нибудь. Чтобы только он лег.
Маленькое белое тельце – вот что он помнил. Маленькое белое тельце и сердце, биение которого видно сквозь кожу. Вот оно бьется – тук-тук. А вот нет – минуту, может быть, больше. Что происходит? Вот Варя, пришпиленная к больничной койке тысячью трубок и проводов, и ее сердце не бьется.
