Но тот только опустил глаза.
– Видать, заслужили мы это, Андрей. Прогневали мирозданье, вот и подослал бесов. Или сами мы бесы – уже не пойму.
– Что я мамке их скажу? – спросил Ганин. – Сыновья ваши, матушка, были бесы, потому извели их со свету – это говорить?
– Заслужили мы, – повторил, глядя в землю, Виктор Сергеевич.
Ганин не выдержал: в следующий миг он бросился на подельника, навалился на него и занес кулак.
– Может, и ты бес? И тебя пора в расход?
Виктор Сергеевич не делал попыток освободиться.
– Может быть.
– Они были живые, понимаешь? Живые! Не такие, как ты – сморчок, старый хрен, дед столетний! Это тебе надо было помирать! Тебе, а не им.
– Я все думаю про нас, Андрей, – Виктор Сергеевич смотрел ему прямо в глаза. – Про тебя думаю, про Сережу, про Степу, про себя. Кто мы такие? Что скажем на суде? Я про тот суд, страшный, последний. Нам даровали жизнь, чудо даровали, а мы? Как мы чудом распорядились? Сами черные и вокруг все черным сделали.
Ганин опустил руку и сполз на землю. Сил не было.
Хотелось свернуться калачиком и заснуть – чтобы, когда проснешься, оказалось, что все было просто дурным сном. И солнце, яркое, все бы смыло. И Сережа со Степой живые чтобы шли навстречу в чистых одеждах.
– Они были светлые, – сказал он. – Оба. У них на Страшном суде все будет хорошо.
Виктор Сергеевич поднялся с земли, сел. Они замолчали, сидя рядом, почти касаясь плечами друг друга – и мир, прежде безучастный к бедам двуногих, вдруг на секунду смолк вместе с ними. Затихли птицы.
Перестало жарить новое солнце. Застыли травы.
Траур продлился лишь миг, и затем из леса потянуло гарью пожарищ. Природа пришла в движение.
– Пойдем! – сказал Виктор Сергеевич.
– Не пойду. Пусть режут.
– Пойдем. Неспроста мы живы – значит, что-то нам еще предначертано. Вроде как дают нам еще один шанс, дают возможность исправиться, покаяться, принести в мир добро.
– Кто дает? – спросил Ганин.
– Не знаю. Может, Творец.
– И он для этого позволил на наших глазах истыкать ножами Степу, чтобы мы несли в мир добро?
– Не знаю, Андрей, не пытай ты меня.
Пойдем.
Ганин поднялся, это далось ему большим трудом.
Силы вытекли из него, словно кровь, и впитались в землю. Ему казалось, что он держит на плечах небо. Тяжесть неимоверную. Боль и скорбь. Он потащил, волоча по земле, меч.
Их преследователи продолжали бесноваться на вершине обрыва. Воздух, которому еще чуть-чуть осталось до превращения в плавильную печь, приносил обрывки ругательств и проклятия.
