«Правильно, Серег! Точно наш!» Ну, я им и говорю: «Если вы такие грамотеи по законам, то должны знать – памятники истории и культуры сдаются государству. И точка!» А эти уже завелись: «Наш танк, и все тут». И собрался тогда наш Сереня на угон. «Я, – говорит, – в артиллерии служил. Танки видел. Знаю, как работают!» Я ему кричу: «Стой, дурак! Посадят тебя!» А между нами Степан: «Не посадят! Иди, Серег!» И утопал наш младшой Солодовников в темноту. Я думаю: все, потеряли парня. Степана тут сморило, а я вслед за Серым и побежал.
Бегу, а внутри всего так и колотит: натворил он уже бед или еще не успел? И что ты думаешь? Тридцати шагов от костра не ступил, как споткнулся в темноте об бревно. Прислушался: а бревно-то дышит. Поднес я зажигалку – и точно: наш Сереня руки раскинул – храпит! Подвели молодца силушки. Ноженьки не довели.
Ганин уже забыл, когда в последний раз так смеялся. Хохотали и Степан с Серегой. Все вместе они покатывались со смеху так, что из палаточного лагеря стали выглядывать люди: чего ржут?
Ганин съел две порции слипшихся макарон.
«Бабы на вас нет, – сказал он. – Макаронники!» И сразу же подумал о ней – о бабе.
– Слышь, Серег, – попросил он. – Глянь, у меня синяков на лице нет? Прическа там, морщины – я вообще как? Презентабельный?
– Прическа самое то: зэковский еж. Укус на носу почти сошел. Скулы выпали – видать, паек в неволе был скудный. Глаза зияют тюремной тоской, – ответствовал Солодовников. – А что?
– Бабу пойду убалтывать, – приглаживая волосы, сказал Ганин.
– Какую? – изумился Серега.
– Ту, которую ты не уболтал.
– Галю? Журналистку?
– Ее самую."
"Ганин стряхнул сухие травинки со штанин, хрустнул шейным позвонком. Кавалер он был знатный: в первый раз подкатывал к Гале с покусанным носом – красным и распушим, как переспелый помидор. После того неудачного подката его за руки уволокли в полицейскую машину. У девушки не должно было остаться никаких сомнений насчет того, кто здесь очевидное зло.
– Воды полейте, – попросил Ганин, стягивая футболку.
– Смою казенный дух.
Ему полили из пластиковой баклашки, но сколько он ни старался, обмываясь и возя по себе куском мыла, казалось, что запах кутузки остался.
– А, черт с ним! – в конце концов сдался Ганин. – Нам скрывать нечего.
– Похудел ты, Андрей. В синячищах весь, – сказал, наблюдая за ним, Виктор Сергеевич. – И крест. Крестился?
– В камере дали, – отмахнулся Ганин.
Виктор Сергеевич кивнул и покрутил ус.
Степан Солодовников принес Ганину новую футболку.
