Подпрыгиваю с кровати, понимая, что моей одежды нигде нет. Подбегаю к шкафу, надеясь найти что-то у Багирова.
Но успеваю только дотронуться до ручки.
Вижу в отражении, как открывается дверь, а на пороге появляется Марат.
Причём такой… притягательный, мать его.
Не игривый, а наоборот, спокойный, какой-то настороженный. Немного хмурый, но оно и понятно… Я, кажется, головой хорошо вчера приложилась. Шишка на пол лба. Видимо, над эмоциями не совладал. Сердитая была, ошарашенная. Вот и ударилась где-то от злости.
Шмыгаю носом, прижимаю к себе простынь. Хорошо, что взяла с собой. Не хочу ему своё бельё показывать. Вот так вот!
Неловко оборачиваюсь, боясь услышать, что вчера произошло.
Но Марат не торопится начать разговор.
— Что молчишь? — не сдерживаюсь и говорю первая.
Чёрт, чувствую себя сейчас так фигово. Стыдно до одури.
Я ничего не помню, но уверена, вела я себя плохо…
Очень плохо.
— Пока не придумал, что сказать, — говорит спокойно, опираясь плечом о дверной косяк. Сканирует меня взглядом.
Да с таким интересом, будто я точно что-то натворила.
— Ладно, — приподнимаю уголки губ. — Не подскажешь, где моя одежда?
— Подскажу, — кивает. — Она всё ещё сохнет.
Сохнет?
— А почему она мокрая? — аккуратно спрашиваю. Боже, пожалуйста, пусть удача хоть раз повернётся ко мне лицом!
— Не помнишь? — выгибает вопросительно правую бровь. — Ах, ну да. Ты ж успела навернуться, и удариться на льду.
Ой.
Неловко тереблю край простыни.
— Не всё помню… Про лёд — тоже не помню.
— Хм, — задумчиво тянет.
— Может, оно и к лучшему.
О нет, точно что-то произошло!
— Расскажешь? — не унимаюсь.
— А ты правда хочешь? — в глазах его странный огонёк проскальзывает. Но тут же тухнет.
— Не особо… — говорю, хотя сгораю от неизвестности.
Фигово дело…
— Ну, — усмехается Марат и отрывается от стены. Идёт в мою сторону, хитро говоря: — Сейчас освежу тебе память.
Марат. Ночь первого января.
— Поужинаешь — и спать, — держу дочь на руках и несу на кухню. Варя приготовила жуть какой вкусный обед.
Чуть всё не съел, но она остановила меня, чтобы немного оставить Снежке. Благо она ест как воробушек. — Тебя вообще кто-то кормил? Полуночница, блин.
— Колмил(кормил), — активно кивает. — Всё было холошо. И мама лядом была. Я хочу к ней опять.
Опять.
Стискиваю зубы.
Не нравится мне это общение их, но понимаю, что не могу лишить Снежку общения с мамой. Во-первых, по суду не могу препятствовать, во-вторых, чисто по-человечески. Ребёнку нужна мама.
